Никто из Фиглей не засмеялся. Они привыкли, чтобы шутки были малость, ну, посмешнее, что ли.
Явор Заядло с серьезными видом разглядывал свои весьма неровные каракули.
— Но эт’ ж мое имя нашкрябано, а?
— Безусловно, господин Заядло, — подтвердил Жаб.
— И ничего дурственного с того не стряслонулось, — констатировал Фигль. Он присмотрелся к буквам пристальнее. — А почем ты бум-бум, что оно справду мое?
— А вот за этим и надобно уметь читать, — вмешалась Джинни.
— Это когда буковы обращаются в голосы в балде? — уточнил Явор Заядло.
— В идеале — да, — сказал Жаб. — Но мы решили, вам проще будет начать с более физической стороны процесса…
— А мож, я тогось, токо шкрябить буду, а читит пусть кто-нить ишшо, а? — без особой надежды предложил Явор Заядло.
— Вот уж нае, мой муж должон и то, и другое уметь, — заявила Джинни, вновь сложив руки на груди.
Когда жены пикетов складывают руки на груди, остается только смириться с судьбой.
— О бедный я, все спротив мя — и женечина, и жаба, — покачал головой Явор. Но когда он снова уставился на плоды своих трудов, в его глазах промелькнула легчайшая тень законной гордости. — Но эт’ все ж мое имя, так? — спросил он.
Джинни кивнула.
— Мое само взаправдашне шкрябано имя, и никаких вам «хватануть живым или мертвым» или чего ишшо тако. Мое имя, мной нашкрябано.
— Да, Явор, — сказала Джинни.
— Моенное имище, как есть. И никакая чучундра с ним ниче тако не сотварнет. Ниче ведь моему имищу не грозится?
Джинни взглянула на Жаба, но тот лишь пожал плечами. Дело было в том, что мозги среди Фиглей распределяются неравномерно — большая часть достается женщинам.
— Эт’ вам не хухры-мухры, это вам имище настоящее, шкрябано так, что никто ему нипочем, — не унимался Явор Заядло. — Эт’ магия-чудия, вот что, эт’…
— Ты букову «я» нашкрябил нетудыть и запропустил «а» и «о» в «Заядло», — перебила Джинни, поскольку всякая порядочная жена должна заботиться о том, чтобы муж не лопнул от гордости.
— О женсчина, я ни бум-бум, кудыть тот жиренный верзун прет, — отмахнулся Явор Заядло. — С этими жиряками никогды наперед не сказанешь, кудыть их понесет. Это каждый истовый шкрябильщик кумексает. Вон, зырь: то он топ-топ сюдыть, то — тудыть… — Он с гордостью воззрился на свою писанину:
RBOP ЗЯДА
— Ас этим «a-о» ты вообсче ни бум-бум, — заявил он. — Все правно нашкрябано: «зэ», «я», «дэ» и «ло»: Заядло. Вишь? Кумексать надыть! — Он воткнул карандаш себе в волосы и, задрав нос, посмотрел на жену.
Джинни вздохнула. В детстве у нее было семьсот братьев, так что она отлично знала, что мысли любого мужчины бегут очень быстро, но зачастую совсем не в ту сторону. А если мужчинам не удается приспособить то, что они думают, к тому, что есть, они норовят приспособить то, что есть, к тому, что они думают. И обычно, советовала ей мама, в таких случаях лучше с ними не спорить.
По правде говоря, только пять или шесть пикетов из клана Долгого озера умели как следует читать и писать. Грамоту считали странным увлечением, скорее для тех, кто малость не от мира сего. Ну в самом деле, какой с нее прок, когда, положим, начинается новый день? Буквы не помогут одолеть голыми руками форель или разбойно напасть на кролика с целью отобрать у него шубу и вкусное мясо. От писанины не запьянеешь. Ветер не прочитаешь, по воде не напишешь.
Но над записями не властно время. Они доносят голоса Фиглей, живших много лет назад, и видевших странное, и делавших удивительные открытия. От этого пикетов бросало в дрожь, потому-то некоторые считали, что читать и писать — дурное дело. Но в клане Долгого озера думали по-другому. И своему новому клану Джинни желала только добра.
Быть молодой кельдой нелегко. Ты приходишь в чужой клан вместе с несколькими братьями, которые отправились с тобой, чтобы тебя охранять. Там ты выходишь замуж, и у тебя разом появляются муж и несколько сотен деверей. Если слишком много думать об этом, сердцу становится неспокойно. Дома, на острове посреди озера, Джинни могла хотя бы с мамой поговорить. Но кельде никогда не вернуться в родной дом.
Если не считать нескольких братьев-телохранителей, она совсем одна.
Джинни страдала от одиночества, и тоски по дому, и страха перед будущим. Вот почему совершила ошибку…
— Явор!
В лаз, ведущий в пещеру и замаскированный под кроличью нору, ввалились Грамазд Иан и Хэмиш.
Явор Заядло сердито посмотрел на них:
— Эй, мы тута в буковы играемся!
— Ах-ха, Явор, но мы, как ты велел, зырили, чтоб наша мала карга типсы-топсы отбыла, а за ней роевник прется!