На надколотой кружке красовалась веселенькая надпись: «Да, я черный маг. Но зарплата у меня белая!!!»
— Что такое? — спросил волшебник. И с упреком добавил: — Вообще-то у меня сейчас обеденный перерыв.
— Эта юная… барышня плохо себя ведет, — сказал Закзак. — Магией швыряется направо-налево, дерзит мне тут, умничает. Обычная история.
Брайан посмотрел на Тиффани. Она улыбнулась.
— Брайан учился в Незримом Университете, — сказал ей Закзак с ухмылочкой типа «Ну, теперь ты у меня попляшешь!». — Диплом имеет. О том, чего он не знает про магию, можно целую книгу написать. Брайан, покажи-ка девушкам, где здесь выход.
— Ну ладно, девочки. — Брайан нервно облизал губы и поставил кружку. — Слушайтесь господина Рукисилу и проваливайте, хорошо? Мы ведь не хотим неприятностей, верно? Вот и умнички.
— А зачем вы держите в лавке волшебника, господин Рукисила? — с милой улыбкой поинтересовалась Тиффани. — Разве все эти амулеты вас не защищают?
Закзак повернулся к Брайану:
— Ну что ты стоишь? За что я тебе деньги плачу, а? Она опять за свое! Сделай же что-нибудь! Наложи на них какое дукционное заклятье или еще что!
— Ну, это… С этой вот покупательницей могут быть некоторые проблемы… — нерешительно пробормотал Брайан, кивком указав на Тиффани.
— Если ты изучал магию, Брайан, тебе должен быть известен закон сохранения массы, — сказала она. — Ты ведь знаешь, что на самом деле происходит, когда человека превращают в лягушку?
— Ну, это… — проблеял Брайан.
— Ха! Это все слова! Хотел бы я посмотреть, как ты превратишь кого-нибудь в лягушку! — вмешался Закзак.
— Будь по-вашему. — И Тиффани взмахнула палочкой.
Брайан поспешно начал:
— Послушай, когда я говорил, что был в Незримом Университете, я имел в виду… — но сбился и закончил: — Ква!
Оставим Тиффани в лавке и поднимемся выше. Еще выше, туда, откуда земля внизу кажется лоскутным одеялом полей, лесов и гор.
Магия расходится, как круги по воде. В радиусе нескольких миль она заставляет путанки бешено крутиться и рвет нити сетей-оберегов. Чем шире расходятся волны, тем слабее воздействие, но полностью оно не исчезает, и его можно уловить при помощи того, что чувствительнее любой путанки…
Летим прочь от лавки, вон к тому лесу, и спустимся на той опушке, у того самого домика…
Голые беленые стены, голый каменный пол. У очага нет даже плиты для готовки, только черный чайник свисает с крюка над огнем. Нет, не над огнем, а над несколькими едва тлеющими палочками, сиротливо прислонившимися друг к дружке.
Тот, кто живет в этом доме, выбросил из своей жизни всю шелуху, оставив только сердцевину.
Если подняться по лестнице, можно попасть в комнату, где на узкой кровати лежит старуха в блекло-черных одеждах. Но и в голову не придет, что она мертва, потому что на шее у нее висит картонка, а на картонке написано:
— а раз уж так написано, приходится верить.
Ее веки сомкнуты, руки скрещены на груди, рот открыт.
И в этот открытый рот свободно забираются пчелы. Они копошатся на ее подушке, ползают по ушам. Ойи кишат в комнате, влетают и вылетают через открытое окно. На подоконнике чьей-то рукой расставлены блюдца с сиропом.
Все блюдца разные, и это понятно. Ни одна ведьма не держит в доме сервизов. Пчелы неустанно суетятся, влетают и вылетают — словом, трудятся, как пчелы.
Когда расходящиеся волны магии достигают домика, жужжание становится оглушительным. Тучи пчел влетают в окно, словно их принесло порывом ураганного ветра. Они опускаются на неподвижное тело старухи, голова и плечи ее скрываются под копошащейся черно-желтой массой насекомых.
А потом они вдруг все, как одна, взвиваются в воздух и тучей вылетают прочь из комнаты, на опушку, где ветер играет кленовыми семенами.
Матушка Ветровоск резко села в кровати и сказала:
— Жжжж…
Сунув палец в рот, она выудила оттуда заблудившуюся пчелу, подула на нее и прогнала в окно.
Мгновение казалось, что глаза у нее состоят из множества граней.
— Так-так… Выходит, она научилась Заимствовать? Или ее саму Позаимствовали?
Аннаграмма упала в обморок. Закзак вытаращился во все глаза — он слишком испугался, чтобы терять сознание.