Фигли огляделись по сторонам. Похоже, они стояли на холмах, округлых и зеленых.
— Она грит земле, что земля такое. Земля грит ей, кто она такая, — прошептал Ой-как-мал Билли Мордаст. — У ней и правда с головы не идет душа этой земли.
— Ах-ха, оно так, — согласился Явор Заядло. — От токо хде вся живность — бураны, птахсы?
— А мож, они… мож, они драпс-драпс с перепуг? — высказался Туп Вулли.
И правда, вокруг не было никаких признаков жизни. Неподвижность и тишина царили тут. Хотя Тиффани, для которой всегда было очень важно подобрать точное слово, сказала бы, что тут царило безмолвие. Безмолвие — не то же самое, что тишина. Это то, что можно услышать в полночь в большом соборе.
— Ладныть, ребя, — шепотом проговорил Явор Заядло. — Мы ни бум-бум, на че тута можно натыкнуться, так что крадемся на цыпках, как мыхи, ясно? Надыть сыскнуть мал-мал грамазду каргу.
Маленькие воины кивнули и двинулись вперед неслышно, как привидения.
Идти приходилось чуть в гору, впереди виднелись какие-то пригорки. Фигли настороженно подошли ближе, каждое мгновение ожидая нападения. Но ничего не произошло, и воины беспрепятственно вскарабкались на два небольших вытянутых кургана, пересекавшихся крестом.
— Верзунская работа, — заметил Грамазд Иан, когда они очутились наверху. — Прям как встарь, Явор.
Тишина впитала его слова без остатка.
— Мы ж в самой глуби балды нашеей мал-мал карги, — ответил Явор, нервно оглядываясь. — Почем знать, хто это навалял.
— Не по нутру мне оно, Явор, — сказал один из воинов. — Слишком уж тишно.
— Ах-ха, Чуть-в-уме Джорджи, слишком оно…
— Ты мое со-о-олнце, ты мое…
— Туп Вулли! — зарычал Явор, не оглядываясь на брата и по-прежнему осматривая странный мир вокруг.
— Ась, Явор?
— Че я те грил про вожмутительно не-по-до-ба-юс-чее поведенье?
— Это был опять тот-сам рядь, ах-ха?
— Тот-сам.
Они двинулись дальше, напряженно озираясь по сторонам. Вокруг по-прежнему царило безмолвие. Пауза, перед тем как грянет оркестр, затишье перед раскатом грома. Словно бы все маленькие тихие звуки холмов умолкли, чтобы уступить место одному огромному, оглушительному звуку, который вот-вот раздастся.
А потом они увидели Лошадь.
Они ее и раньше видели, на холмах. Но там она была вырезана на дерне, а тут… тут она парила в воздухе.
Явор Заядло поманил к себе юного гоннагла.
— Ой-как-мал Билли… Ты ведь гоннагл, ваш брат кумексает в поэзиях и снях. Чегой это? Чего она тут наверхах? Она не должна быть поверх холмьев!
— Это страшные таинствия, господин Явор, — сказал Билли. — Жуть какие мощные. Я пока ни бум-бум, как их понимать.
— Нашая карга ведь знает, каковы Меловые холмы по правде. Так с чего она сделала их тут не как всамделе?
— Я размышляю над этим, господин Явор.
— А ты не могешь рамышлевывать мал-мал поживей, а?
— Явор! — К ним подбежал Грамазд Иан, который ходил на разведку.
— Нды? — мрачно отозвался Большой Человек.
— Ты лучше сам позырь иди.
На вершине круглого холма стояла пастушья кибитка: на четырех колесах, с покатой крышей и трубой железной печки. Все стены внутри были обклеены желто-синими обертками от пачек табака «Веселый капитан». Тут были сотни оберток. На крюках висели старые мешки, а дверь была испещрена пометками — матушка Болен считала там овец и дни. Узкая железная кровать для мягкости была застелена мешками из-под корма и старой овечьей шерстью.
— Ты кумексаешь в этом, Ой-как-мал Билли? — спросил Явор Заядло. — Могешь сказать, хде сыскнуть мал-мал грамазду каргу?
У юного гоннагла сделался смущенный и неуверенный вид.
— Гм, господин Явор, вы ведь бум-бум, что я только недавно в гоннаглах. То есть песни-то я знаю и сказы тож, но у меня совсем нае опыта в таковых делах…
— Нды? — отозвался Явор. — А много ты бум-бум гоннаглов, что шкандыбарили сквозь каргины сны?
— Э… никогда о таком не слышал, — признался Билли.
— Ну дыкс, знатца, ты уже бум-бум побольше, чем все эти разумники. — Явор улыбнулся юноше. — Покажь все, на что ты приспособен, Билли. Большего не надыть.
Билли выглянул за дверь кибитки, глубоко вздохнул и выдал:
— Тогда я сказанул бы, что мал-мал грамазда карга прятается где-то здесь вблизи, как зверек, за которым охотятся, господин Явор. Это место — малая чуточка ее памяти, дом ее бабки, убежище. Я сказанул бы, что мы теперь в самой душе ее, в самой ее сердцевинке. В той частичке нашей карги, которая осталась ею. И мне страшно за нее. До зеленых чертиков страшно.
— С чегой?