Слезы катились по лицу маленького гоннагла Билли. Он играл «Цветики-цветочки», самую печальную песню на свете. Она была о доме, о маме, о прекрасных временах, что больше не вернутся, о тех, кто ушел навсегда. Фигли перестали колошматить друг друга и уставились себе под ноги, а скорбная мелодия пела о них, об измене и предательстве, о не сдержанных обещаниях…
— Позор! — крикнул Ой-как-мал Билли Мордаст, выпустив мундштук визжали. — Позор вам! Предатели! Изменщики! Позор на ваши головы и на дом ваш! В ту самую минуту, когда вашая карга сражается за свою душу… Неужли у вас совсем нет чести? — Он уронил на пол визжаль, и она жалобно застонала в тишине. — Глаза б мои не глядели! Вы позорите само солнце, что светит на вас! Вы позорите кельду, что родила вас! Предатели! Чувырлы поганые! Чем я заслужил, что судьба привела меня в эту шайку негодяйскую?* Драться хотите? Так деритесь со мной! Ах-ха, кто первый? И пусть из моих костей смастрячат арфу, если я не закину этого мерзуна на дно морское, не заброшу его на луну, не заставлю его проскакать через саму преисподнюю в ежовом седле! Ибо гнев мой силен, как та буря, что стирает горы в песок! Ну, кто из вас выйдет спротив меня?
Грамазд Иан в испуге попятился, когда гоннагл встал перед ним, хотя и был раза в три крупнее Билли. Ни один Фигль не решался и пальцем пошевелить, опасаясь за свою жизнь. Гоннаглы воистину страшны в гневе. Они умеют разить словом, как мечом.
Туп Вулли, робко шаркая, выступил вперед.
— Я понимаю, что тебя так огорчнуло, гоннагл, — сказал он. — Эт’ все я виноватый, я был туп. Надо было мне памятовать про нас и пивнухи.
У него был такой убитый вид, что Ой-как-мал Билли Мордаст немного смягчился. Но гоннагл все равно заговорил весьма прохладным тоном, ведь гнев такой силы мигом не обуздаешь.
— Хорошо. Оставим этот разговор, раз так. Но не забудем, ясно?
Он указал на лежащую на полу Тиффани, которая, казалось, мирно спала.
— А теперь давайте сюда шерсть, табак и скипидар, быро. Кто-нибудь, откупорьте скипидар и намочите мал-мал тряпицу. И чтоб никто, никто, я сказал, не вздумал его пить.
Фигли сломя голову кинулись выполнять приказ. Раздался треск — это оторвали «мал-мал тряпицу» от подола тетушкиного платья.
— Ладно, — сказал Билли. — Теперь ты, Туп Вулли, возьми шерсть, тряпицу и табак и положи их мал-мал грамаздой карге на грудь, чтоб она их унюхала.
— Но как же ж она унюхнет, когда она дрыхс как жмуркс? — спросил Туп Вулли.
— Нос никогда не спит, — сказал Билли без выражения.
Три источника запахов пастушьей кибитки были с благоговением расположены у самого подбородка Тиффани.
— Теперь бум ждать, — сказал Ой-как-мал Билли Мордаст. — Ждать и надеяться.
В комнате, где лежали без чувств две ведьмы и толпились Фигли, было жарко. Понадобилось совсем немного времени, чтобы запахи овечьей шерсти, скипидара и табака смешались и заполнили воздух…
Ноздри Тиффани дрогнули.
Нос неплохо соображает. У него хорошая память — более чем хорошая. Запах может так погрузить в прошлое, что и захлебнуться недолго. Мозг не в состоянии этому помешать. Мозг тут вообще ни при чем. Роитель мог поработить разум, но не мог ничего поделать с желудком, который выворачивается наизнанку в полете на метле. А уж с носом — и подавно…
Запахи овечьей шерсти, скипидара и табака «Веселый капитан» способны унести мысли и разум далеко-далеко, туда, где тихо и тепло, и нечего бояться, и никто не сделает тебе ничего плохого…
Роитель открыл глаза и огляделся.
— Пастушья кибитка? — удивился он.
В распахнутую дверь лился красный закатный свет. Деревья разрослись, и лучам приходилось пробиваться сквозь кроны. Те деревца, что успели вытянуться к небу, отбрасывали длинные тени, и заходящее солнце светило, словно сквозь решетку. Однако на маленьком пятачке вокруг кибитки кто-то срубил все побеги.
— Это твоя уловка, — сказал роитель. — Ничего у тебя не выйдет. Мы и есть ты. Мы думаем, как ты. Мы даже лучше тебя умеем думать, как ты.
Ничего не произошло.
Роитель очнулся в облике Тиффани, только ростом немного выше, потому что Тиффани считала себя немного выше, чем была на самом деле. Роитель вышел из кибитки и ступил на траву пастбища.
— Уже поздно, — произнес он в тишине. — Посмотри на тени! Это место вот-вот перестанет существовать. Нам незачем спасаться бегством. Скоро все это станет частью нас. Все, чем ты могла бы быть. Ты гордишься своим маленьким клочком земли. А мы помним время, когда еще не было миров! Мы… то есть ты могла бы преображать все, что вздумается, одним мановением руки. Сделать, чтобы все было правильно или неправильно, и самой решать, что правильно, а что нет. Ты станешь бессмертной!