Та отшатнулась, как от прокаженной, и изо всех сил толкнула ее в грудь.
Девушка отлетела назад, споткнулась о порог собственной комнаты и вывалилась на лестничную площадку. Спиной ударилась о стену, воздух вырвался из легких со свистом.
— УБИРАЙСЯ! — крик матери пронзил тишину дома, ставшей вдруг чужой и враждебной.
— Но КУДА?! — всхлипывала она, поднимаясь на колени.
— Мне плевать! Чтоб духу твоего здесь не было!
Девушка замерла, прижавшись к стене, будто надеясь в нее впитаться. Тогда мать сама ринулась к ней, схватила за запястье — железной хваткой, оставляющей синяки — и потащила вниз по лестнице. Девушка вырывалась, цеплялась свободной рукой за перила, ее ноги бились о ступеньки.
— Нет! Мама, нет! Прости! Я буду лучше! Позволь мне остаться! Это не я виновата! — она рыдала, захлебываясь слезами и словами.
Мать не отвечала. Ее лицо было каменным. Подтащила ее к входной двери, одной рукой держа дочь, другой — дернула за ручку.
Холодный ночной воздух хлынул внутрь, обжигая разгоряченную кожу.
Последний толчок — и девушка очутилась на холодном бетоне крыльца. Рюкзак шлепнулся рядом.
— Мама…
Дверь захлопнулась. Резко. Окончательно. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
Она рухнула на колени, прижав ладони к холодной деревянной поверхности двери.
— Мама… открой… пожалуйста… — ее голос был едва слышен, детский, потерянный.
Из-за двери — ни звука. Только гул собственной крови в ушах и далекий лай собак.
Но чудовища, оказывается, не нужно было ждать в спальне. Они могли поджидать и тут, в холодной ночи, растворившись в тени разросшегося куста сирени.
Тихий скрип гравия под ногами.
Или, может, это просто ветер?
Она медленно подняла голову, вытирая лицо рукавом. Из темноты на нее смотрели знакомые глаза. Не матери. Другие.
И он улыбался. Той самой улыбкой, что не предвещала ничего хорошего. Он вышел из тени, и в его руке, приглушенно поблескивая, висела связка ключей. Он что-то сказал, но она не расслышала — в ушах стоял вой пустоты.
Он протянул руку. Не для удара. Чтобы помочь подняться.
И девушка, дрожа от холода и страха, поняла, что уходить ей, по сути, некуда. А этот монстр — единственное «убежище», которое ей сейчас предлагает мир.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ДО
Его присутствие. Оно успокаивало меня. Я чувствовала себя… нормально. Не могла припомнить, когда в последний раз испытывала что-то подобное. Это было приятно, и от этой мысли становилось немного не по себе.
— Ну, раз ты уверена. Я не хочу мешать.
— Ты не мешаешь. Я бы сказала, если бы мешал.
— Ну… спасибо. Это очень… щедро с твоей стороны.
Я встала.
— Знаешь что? Я проголодалась. Если ты больше ничего не хочешь… могу я предложить тебе хотя бы бутерброд? — спросила я.
Он улыбнулся. Улыбка была простой, без подтекста.
— С удовольствием. Спасибо.
— Ты очень… красноречив. Тебе кто-нибудь говорил?
Я встречала в своей сфере много людей. Некоторые были хорошо образованы, от них веяло деньгами и частными школами. Но они редко были такими… тихими. Застенчивыми. Не знала, что с этим делать. Это было приятно, но и сбивало с толку. Ломало привычный сценарий.
— Мои мама и папа умерли, — сказал он просто. — Меня вырастили приемные родители. Думаю, перенял это от них.
Я была ошеломлена такой прямой честностью. Он мог соврать что угодно, придумать блестящее прошлое. Но он не стал. Я не знала, что ответить, хотя, судя по его виду, он и не ждал особых слов.
— Мне жаль слышать о твоих родителях, — сказала я после паузы.
Он пожал плечами и встал.
— Могу я помочь с бутербродами? — спросил он.
— Да, конечно. Можешь намазать хлеб маслом…
Я взяла его за руку и повела вниз по лестнице на кухню, поплотнее запахнув халат. Не в первый раз веду клиента на кухню. Но в прошлый раз, когда я вела мужчину вниз… я вела его за член, как на поводке.
***
Тот клиент ухмылялся как идиот, пока мы спускались. Я шла впереди, ведя его за эрегированный пенис. Для него это была воплощенная фантазия, выношенная годами. А я думала лишь о том, слава богу, это его дом. Его дом, его беспорядок.
На кухне царил хаос. Повсюду стояли тарелки и миски: с желе, заварным кремом, фасолью в томатном соусе, пирожными с кремом. Пол был застелен клеенкой, о которую я едва не споткнулась на шпильках.
Мой первый опыт «сплэша». Мы будем пачкаться в этой еде. Я повернулась к нему.
— Итак, с чего начнем? — спросила я.
Он уже писал, что рад взять инициативу, раз у меня нет опыта.
— Всегда с чего-то вкусненького, — сказал он, все так же ухмыляясь. — А на десерт — сладкое.
— Это бобы.
***
— Чему улыбаешься? — спросил Джон, когда мы шли на кухню.
— Так, просто, — ответила я.
Не было смысла врать. Да, он был клиентом, но не таким, как остальные. Я решила, можно рассказать.
— Ладно, просто в последний раз, когда я вела клиента на кухню, это было… другое.
Он меня остановил: — Так я для тебя кто? Клиент?
Я не знала, что сказать. Неужели он подумал, что раз я позволила ему остаться, разговариваю с ним, то он теперь что-то большее? Он пытался втереться в доверие, чтобы потом «спасти» меня? Синдром Красотки без предварительного секса? Необычно, но возможно.
Я поправилась: — Извини. Я хотела сказать — в последний раз, когда я водила *кого-то* на кухню.
— Что такое «сплэш»? — спросил он через долю секунды, будто ответ был не так уж важен.
— Мы переворачивали друг на друга еду. Заливали заварным кремом, терлись… в общем, пачкались.
— Звучит странно.
Я рассмеялась: — Для кого-то это сексуально. Мне, признаться, не понравилось.
— Тебе не кажется иногда, что ты достойна большего, чем всё это?
Его вопрос снова застал меня врасплох. В тоне сквозило предположение, что то, что я делаю, — это «дно». Наверное, так и есть. Я определенно чувствовала себя грязной после первого раза. Даже после той первоначальной, быстротечной радости от заработанных денег. Радости, которой хватило ровно на то, чтобы понять, как мало этих денег на самом деле.
— Прости, я не хотел, чтобы это прозвучало осуждающе. Просто… — он замолчал, и я не стала его подгонять. Некоторые вещи лучше оставлять невысказанными.
Я сменила тему: — Не знаю, что у меня есть. Ветчина и сыр точно есть. Подойдет?
— Звучит заманчиво.
Я открыла холодильник, достала продукты, протянула ему. Он молча взял. Достала хлеб, масло, ножи. Обычный кухонный нож. И тут я совершила необдуманный поступок — протянула один нож ему. Первый раз за всю карьеру я добровольно дала клиенту в руки острый предмет. Обычно я держала их подальше — на случай, если у кого-то «поехала крыша».
Джон взял нож и на мгновение замер. Я тоже замерла. Может, ошибка?
— Мне показалось, ты сказала «нет», — сказал он.
— Что?
— Намазать хлеб. Ты вроде сказала, что сама справишься? Я запутался.
— А, прости. Нет, то есть да. Я намажу. А ты… можешь нарезать сыр? Тонко.
— Конечно.
Я наблюдала, как он аккуратно режет сыр. Его движения были спокойными, точными.
— Не слишком толсто, — сказала я.
Он скорректировал нажим. Ломтики стали тоньше. Я перевела взгляд на хлеб и принялась намазывать масло. В голове пронеслись другие образы. Другие ножи.
***
Я вскрикнула от разочарования и ярости. Этот чертов нож. Он легко разрезал кожу, застрял в мышцах и отскочил от кости. Я швырнула окровавленное лезвие через всю ванную. Оно с глухим стуком ударилось о кафель и закатилось в угол.
Я разрыдалась, осознав вес содеянного.
Он пришел сюда живым. А теперь он мертв. Из-за меня. Все мои причины, вся праведная ярость вдруг обесценились. Я могла думать только о том, что когда-то он был человеком. А теперь — просто разлагающейся плотью, которая уже пару дней воняла в моей ванной.
Я выбежала и захлопнула дверь. С глаз долой. Но он никуда не делся. Он все еще там. Я не могу принимать дома, пока он тут. Я спустилась в гараж, почти не чувствуя ног. На полке валялись старые инструменты: молоток, ржавые гаечные ключи, тупые отвертки… и пила. Ржавая, с тупыми зубьями. Я схватила ее, уронив что-то на бетон, и потрогала лезвие. Не острая, но сойдет.
Я отнесла ее обратно в ванную. Когда открыла дверь, он лежал там, уставившись в потолок пустыми глазами. Мне почудилось, что он смеется.
Пошел ты.
Я наклонилась над ванной, взяла пилу и принялась за его руку. Сочетание запаха и звука — этот скрежет по кости — подняло волну тошноты. Через секунду меня вырвало прямо на него. Кто-то, наверное, заплатил бы за такое хорошие деньги. Я выплюнула остатки, смахнула слезы и продолжила пилить, вкладывая в движение всю злость и отчаяние. Нужно было просто закончить, не думая о том, что делать с частями потом. Глупо. Надо было думать до, а не после.