Я старался вспомнить, зачем я его убила. Чтобы облегчить этот адский процесс. Я сделала это ради его жены. Ради женщины, которая не знала, что ее муж — лживый ублюдок. Она подумает, что он пропал. Найдут машину, но не тело. Да, она будет горевать. Но она будет горевать по человеку, который, как она верит, ее любил. Со временем оправится. А если бы она узнала правду… это другое горе. Горе предательства. Ощущение, что все годы — ложь. Моя мать так и не оправилась. По крайней мере, пока он «пропал», она может верить, что их клятвы что-то значили. Она не будет думать, что потратила жизнь впустую.
Я спасла ее. Она просто об этом не знает.
Когда пила наконец пропилила последний сантиметр кости, в голове ясно прозвучало: Я сделала это ради нее
Я вытерла окровавленной рукой пот со лба, сделала глубокий вдох и взялась за следующую конечность. Жаль, нет способа побыстрее.
***
Джон положил сыр на ветчину и отошел, давая мне разрезать бутерброды ножом для масла. Наверное, стоило взять острее, но я привыкла работать с тем, что есть. Казалось бы, давно пора научиться.
— Треугольники! — заметил Джон и рассмеялся. — Лучший способ. Меня так мама научила. Почему-то вкуснее, чем прямоугольники.
Он улыбнулся. И я поняла, что совершила ошибку, упомянув «маму». Это был лишь вопрос времени…
— Так почему ты больше не общаешься со своей семьей? — спросил он.
…Именно этого я и боялась. Еще глубже в личное.
Я откусила от своего бутерброда, чтобы выиграть время и придумать правдоподобную, но безопасную ложь. Правду о семье, о матери, о том, что произошло в ту ночь, я не могла рассказать никогда. Никому. Эта дверь в прошлое была наглухо заколочена, и я намерена была держать ее закрытой. Даже от этого странного, щемяще-честного Джона. Особенно от него.
ДО
Девушка заточена в маленькой, душной квартирке с запахом старого табака и отчаяния. Выходит только в сопровождении монстра, который держит ее за локоть слишком крепко, оставляя синяки. Он шепчет на ухо: если слово сорвется с ее губ, если кто-то узнает, что творится за этой дверью, — она пожалеет. Жалости не будет. Но если будет вести себя хорошо, слушаться, то и он будет «хорошим». Это ее новая норма. Клетка с ковром и видом на соседскую стену.
Стук в дверь. Резкий, настойчивый. Эхом разносится по пустым комнатам. Девушка замирает на краю кровати, втягивает голову в плечи, как испуганная черепаха. Нельзя, чтобы кто-то видел ее в таком виде: в грязном халате, с синяками на запястьях, с пустым взглядом.
Монстр натянул брюки, бросил на нее тяжелый взгляд — сиди тихо — и пошел открывать. Шаги по коридору. Стук повторяется, уже с раздражением.
Любопытство, острый и опасный зверь, шевельнулось в груди. У них не бывает гостей. Никогда.
— Что ты здесь делаешь? — голос монстра за дверью, приглушенный, но узнаваемый. Напряженный.
Она бесшумно подкралась к двери спальни, прижалась щекой к косяку, затаила дыхание. Голос снаружи… она его знала. Не могла сходу понять чей, но что-то щемяще-знакомое щекотало память. Слов не разобрать — тихий, сдавленный гул. Но тон… сначала сожалеющий, почти умоляющий. Потом голоса пошли вверх, стали резче. Теперь уже крик.
— Я не виноват! — рявкнул в ответ монстр, и в его голосе прозвучала та самая ярость, от которой у девушки сводило живот.
Она не выдержала. Накинула халат на плечи, стянула края, и выскользнула в коридор.
У входной двери стояли двое. Монстр, спиной к ней, и… другой. Мужчина. Лицо ее вспомнилось — смутно, как сквозь туман. Какая-то вечеринка, много лет назад, еще в том другом мире. Мужчина заметил ее. Его взгляд скользнул по ее лицу, по неопрятному халату, по застывшей позе — и в его глазах что-то дрогнуло. Сначала — глубокая, почти физическая боль. Потом боль переплавилась в ярость, чистую и обжигающую. Он повернулся к монстру.
— Она с тобой?! Мы ее везде искали!
— Ну и что? Она со мной с тех пор, как ее мамаша выгнала на улицу! — монстр бросил это с отвратительной гордостью.
— Ты больной ублюдок!
Удар. Быстрый, хлесткий. Кулак встретился с челюстью монстра с глухим, сочным звуком. Тот отшатнулся, пошатнулся, и в этот момент его взгляд нашел девушку в конце коридора. Ее глаза, полные немого ужаса и… надежды? Он их увидел.
— Иди в спальню. Сейчас же, — его голос был низким, но в нем зазвенела сталь. Это был приказ.
Она не двинулась с места, парализованная. Монстр повернулся обратно к гостю.
— Убирайся. Пока цел.
— Ты ей расскажешь? — голос мужчины дрожал от бешенства. — Что с тобой не так, а? Ты вообще в своем уме?
— Пошел к черту.
— Она не хотела полицию. Боялась сплетен. Но теперь… теперь уже неважно, чего она хотела!
— Я сказал, ПОШЕЛ К ЧЕРТУ!
Девушка не видела, что произошло дальше. Она услышала лишь борьбу, тяжелое дыхание, и — глухой удар о стену в подъезде. Потом хлопок захлопывающейся двери. Окончательный. Бесповоротный.
Шаги монстра в коридоре. Тяжелые, гневные. Она отпрыгнула от двери, кинулась на кровать, свернулась клубком, отвернувшись к стене. Притвориться спящей. Притвориться несуществующей.
Он вошел. Шаги приблизились. Кровать прогнулась под его весом, когда он сел на край. Она не дышала. Не оборачивалась.
Если бы обернулась, то увидела бы его спину. Согнутую, вдруг ставшую старше. И как он уставился в пустоту на другом конце комнаты.
Тишина повисла густая, липкая. Он долго молчал. Потом голос. Голос негромкий, ровный, лишенный всякой интонации. Голос, произносящий приговор.
— Твоя мать умерла.
Внутри у нее что-то оборвалось. Слезы, горячие и едкие, ударили в глаза, сдавили горло. Хотелось закричать, разрыдаться, биться головой о стену. Но она сжала зубы до боли. Вдохнула носом, резко, почти как всхлип, и замерла.
Нельзя. Нельзя показывать. Нельзя злить монстра. Слезы, горе, печаль — все это может разозлить его. Сделать все еще хуже. Даже материнская смерть не давала права на свои чувства.
Она лежала неподвижно, прижав кулаки ко рту, и смотрела в стену, чувствуя, как по щеке, прячась в подушку, медленно и предательски скатывается одна-единственная, горячая слеза.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
15 лет спустя
Разговор по душам
Я постаралась, чтобы ответ Джону был сжатым и нейтральным, хотя всё внутри сжалось и кричало проигнорировать вопрос о семье. Моей семье? Её не существовало уже как минимум пятнадцать лет. Может, и дольше. Она умерла. Он… исчез. Мне было все равно.
— Мы просто потеряли связь, — сказала я, пожимая плечами.
— Ты скучаешь по ним? — не унимался он.
— Не возражаешь, если мы сменим тему? — голос мой прозвучал резче, чем хотелось.
— Прости. Не хотел лезть. Просто интересно.
— Я не против твоих вопросов, если они искренние. Но давай не будем об этом, хорошо?
Он кивнул и откусил от бутерброда. Я выбросила свой в мусорное ведро. Забавно, как пара вопросов о прошлом может в мгновение ока уничтожить аппетит. Проще выбросить сэндвич, чем избавиться от трупа, но метафора была слишком наглядной.
***
Вода в унитазе перелилась через край, окрашивая пол в ржаво-красный цвет. Я отпрыгнула, хотя это уже не имело смысла — после разделки я была в крови с ног до головы. Сдавленно выругавшись, я сунула руку в воду, чтобы вытащить запястье, застрявшее под ободком. Глупо. Все это было чудовищной, кровавой глупостью.
***
— Ты не голодна? — спросил Джон, глядя на мусорное ведро.
— Наверное, испортились, — отмахнулась я. — Такое бывает, если долго лежат.
— Прости. Я испортил тебе обед.
— Я сама виновата. Обычно я завтракаю раньше.
Он продолжал есть. Впервые в его обществе я почувствовала себя не в своей тарелке. Его взгляд стал слишком пристальным. Нужно было отвлечь.
— А что насчет тебя? — спросила я.
— В каком смысле?
— Ну, ты знаешь про мою работу. А я не знаю про тебя ничего.
— Я уже говорил про родителей… Приемные были хорошими людьми…
— Не про это. Про тебя сегодняшнего. Чем занимаешься?
— Работаю.
— Конкретнее.
— В банке.
— Банкир? Круто.
— Кассиром, — поправил он, смущенно улыбнувшись. — Принимаю деньги, выдаю, жалобы слушаю. Нижняя ступенька.
— С чего-то надо начинать.
Он перевел взгляд через мое плечо на окно, за которым виднелся сад. Одно из преимуществ жизни в глуши — уединение. Никто не заглянет.