— Опять ты ничего не ела. — Осуждающе покачал головой и поставил рядом с ней пакет с едой. — Прошло уже полторы недели, а ты ничего не ела. Похожа на скелета, — продолжал возмущаться он. — Смотреть на меня!
Её расфокусированный взгляд сосредоточился на его лице, но осмысления всего происходящего он в нем не увидел.
— Тебе холодно? — Нежно провел костяшками пальцев по щеке. Она кивнула. — Страшно? — Подушечками пальцев коснулся губ. Опять кивок. — Жалеешь о том, что сделала? — ласково спросил, стирая слезинку с щеки. Она усиленно затрясла головой. — Я тоже. — Пощечина. — И ты будешь жалеть сильней, поверь, продажная сука.
Дотянулся до пакета с едой и достал хлеб. Отломил кусочек, поднес к ее губам.
— Открой рот.
Никакой реакции с ее стороны.
— Открой по-хорошему. Или засуну вместе с членом. — Потянулся к ремню.
Она приоткрыла губы и сжала зубами кусочек хлеба. Сладкий, с изюмом. Но есть не хотелось. Вынужденное голодание сделало свое дело. Организм не принимал еду. Он поднес еще один кусочек, и она подчинилась без лишних слов, открывая рот.
— Хорошая, девочка, — приговаривал он, отламывая новый кусочек. — Если ты думаешь, что я позволю тебе умереть от голода, не наигравшись с тобой вдоволь, то ты ошибаешься. — Открыл бутылку с водой и поднес к ее рту.
Зара сделала глоток. Горло пересохло от жажды, вода смочила связки, теперь она сможет говорить, а не хрипеть. Она жадно пила воду большими глотками, чувствуя до дрожи приятную прохладу воды. Словно узник, она была рада даже простой воде. Никто не заставлял ее терпеть жажду, но добровольно показать свою слабость и взять хоть что-то сама она не могла. Хотелось сохранить хоть какую-то силу духа, хоть крупицы непокорности. Но сейчас заставлял её пить он, поэтому было можно. Несколько капель сорвались с ее губ и покатились по подбородку, вниз по шее, пропадая в ложбинке между грудей. Макс убрал бутылку и посмотрел на дорожку, проделанную водой. Поднес палец к ее губам и прочертил тот же путь до груди. Зара задержала дыхание. Это было похоже на опасную игру, хотя он ничего такого и не делал.
— Ну, зачем? Скажи, зачем ты это сделала? — с болью в голосе спросил он.
— Я так долго боролся с собой, сдерживал себя, чтобы не упечь тебя в эту комнату... Я так этого не хотел. — Покачал головой.
— Прости, — прошептала она. — Я... Меня вынудили...
— Да, да, знаю. Михаил стоял с дулом у виска тогда в банке и заставил тебя. Какая же ты лживая сучка. — Руки сомкнулись на ее шее, несильно надавливая, лишь играя с ее дыханием.
Зара даже не дернулась, ей было все равно. Пусть сомкнет руки сильнее. Пусть задушит ее. Это будет правильно. Какое она имела право на существование? Никакого...
— А как же все эти рассказы о матери? Жаль, Голливуд не знает такой талантливой актрисы. У тебя же талант, моя девочка. Сколько боли из-за умирающей матери, сколько слез. Даже руки себе порезала! Это высший пилотаж — так вживаться в роль. Ради денег ты пустила себе кровь. Или ради любви? К Михаилу? — презрительно спросил он. — Любишь его, да? — Голос спокойный, но внутри его явно разрывает от обиды и дикой ревности — быть хуже какого-то вонючего сутенера...
— Нет! — крикнула Зара, готовая от подобных слов разреветься. К Михаилу у нее была самая сильная на свете любовь, которая не умирает — ненависть. — Не люблю!!! Ты ничего не знаешь!
— Я знаю достаточно. И к чему столько эмоций? Переигрываешь, малышка. Не верю. — Молча смотрел на нее, оценивая бледность кожи, истощенность и общую усталость. Крошка определенно приходила в нужное ему состояние. И все равно продолжала врать. — А мать ты свою любила?
Его слова ударила в самое сердце, кровь отчаянно забилась в венах, желая вырваться наружу. Конечно, любила, пусть и никогда не видела. Он заметил тень, скользнувшую по ее лицу, увидел боль в глазах перед тем, как она их закрыла. Теперь он знал, куда нужно было бить, хоть и действовал наугад.
— Открой глаза. И не смей их закрывать. Поняла? — Удовлетворившись ее кивком, он продолжил, садясь рядом на матрац. — Так вот о матери. Она, наверное, жалеет, что дала жизнь такой... дряни, как ты. Я уверен. Она никогда не говорила, как ненавидит тебя? Что жалеет о твоем рождении? Будь у нее шанс от тебя избавиться, она бы сделала это. Ставлю свою жизнь на кон.
По щекам Зары побежали слезинки. Она просто не могла их сдержать. Как же он был прав, называя вещи своими именами... Ее мать сразу все поняла, увидела клеймо на ней сразу при рождении. Боль от осознания правильности поступка матери вгрызалась клыками в сердце, разрывая его на части и выплевывая ошмётки в брюшную полость.