Сейчас она в лучшем положении, чем раньше?
До войны ей приходилось копать картошку, а сейчас она торгует яйцами: конечно, сейчас ей живется намного лучше…
И чем она это объясняет? Депортацией евреев или достижениями социализма?
Ей все равно. Главное, что сейчас ей неплохо живется.
Семейная пара
Как месье отнесся к потере стольких школьных товарищей?
Он до сих пор чувствует боль этой утраты. Да, да.
Им жаль евреев?
Конечно! Мадам говорит, это были хорошие евреи.
Мадам Михельсон
Евреев привозили в грузовых машинах. Позднее – в поездах по железной дороге, по узкоколейке. В битком набитых кузовах грузовиков или в вагонах коротких составов. В основном женщин и детей, иногда мужчин, но по большей части уже пожилых. Самых сильных отбирали для работы в лагере. Они ходили с цепями на ногах, с утра шли к колодцу за водой, искали еду и т. д.
Их убивали не сразу. Это происходило позднее. Я не знаю, что с ними стало. Но ясно, что они не выжили.
Кроме двоих…
Кроме двоих.
Они были закованы в цепи?
Ноги были закованы.
У всех?
Да, среди них – у всех. Остальных почти сразу убивали.
И эти евреи проходили по деревне с цепями на ногах?
Да.
Разрешалось ли с ними говорить?
Нет, нет. Это было невозможно.
Почему?
Никто не осмеливался.
Что?
Никто не осмеливался.
Да.
Вы поняли меня?
Да. Никто не осмеливался. Но почему? Это было опасно?
Да. Их сопровождала охрана. И вообще люди предпочитали держаться от них подальше, не правда ли? Когда видишь такое каждый день, нервы могут не выдержать. Какая жестокость – заставлять всю деревню присутствовать при этой трагедии. Видеть, как прибывают евреи, как их загоняют в церковь или в замок… И эти крики! Ужасно! Невыносимо! И день за днем – все та же картина…
Ужасно, это было ужасно. Печальное зрелище. Они кричали. Они прекрасно понимали, что их ждет. Сначала евреи верили, что у них просто будут выводить вшей. Но они быстро все понимали, и их крики становились все безумней. Просто ужасающие крики. Крики агонии! Потому что они понимали, что их ждет.
Вам известно, сколько евреев было здесь уничтожено?
Кажется, цифра начинается на «четыре». То ли четыреста тысяч человек, то ли сорок тысяч…
Четыреста тысяч.
Значит, четыреста тысяч… Я же говорила – начинается на четыре. Грустно, грустно.
Симон Шребник, бывший заключенный лагеря смерти в Хелмно, переживший второй этап уничтожения заключенных, так называемый период церкви
Когда солдаты маршируют по улице, Девушки открывают Окна и двери в доме.
Мадам Михельсон
Вы помните еврейского мальчика? Ему было тринадцать лет. Он был членом команды евреев-рабочих. Он пел на реке.
На Нере?
Да.
Он жив?
Да, он жив. Он пел немецкую песню, которой его научили эсэсовцы из Хелмно: «Когда солдаты маршируют по улице…»
Мадам Михельсон
…Девушки открывают Окна и двери в доме…
Симон Шребник
Когда солдаты маршируют по улице, Девушки открывают Окна и двери в доме.
Группа крестьян из деревни Хелмно, обступивших Симона Шребника
Сегодня в Хелмно праздник?
Да.
Какой праздник?
Рождество Богородицы. Сегодня ее день рождения.
Сегодня Рождество Богородицы!
Да, да.
И ведь масса народа собралась!
Обычно бывает больше. Но сегодня плохая погода, дождь идет…
Они рады снова увидеть Шребника?
Очень. Для них это большая радость.
Почему?
Да, для них это большая радость, потому что они снова его увидели и потому что им известно все, что он пережил. Сегодня, видя, каким он стал, они очень, очень радуются.
Почему вся деревня помнит о нем?
Ну, они хорошо его помнят, потому что он ходил с цепями на лодыжках и пел на реке. Он был такой юный и такой худой, что, казалось, уже одной ногой стоял в могиле. Он был таким худым, что казалось, это не жилец.
А вид у него был веселый или грустный?
Когда она увидела этого ребенка, она сказала немцу: «Послушайте, да отпустите же его!» Тогда тот спросил: «Но куда он пойдет?» «К отцу и матери!»