– Смотри, какое у тебя лицо глупое, – сказала Лена утром субботы, разворачивая свежую газету. – Ты бы хоть улыбнулся.
Сама она на фотографии получилась отлично, хоть и снимали при недостаточном освещении.
– Чему улыбаться, сделали из преступления спектакль, – Сергей головой покачал, – будто людей не убили.
– Ничего, я сама тебя как надо сфотографирую и в газету отправлю, пусть героев знает вся страна. А твоему Лукашину дадут десять лет, ему не до смеха будет, – Кольцова спрыгнула с кровати. – Собирайся, ты ведь не забыл, что сегодня дядю Генриха хоронят на Новодевичьем? Хотели у Кремля, но завистники помешали. И Коврова можно с собой взять. Кстати, где он?
Ковров, расплатившись за гостиницу, уселся в прокатный автомобиль и поехал на Алексеевское кладбище. Он подумал было, что двойка указывает именно на него, второе по списку, но Аркадий Ионович Бессонов всё так же лежал в своей могиле, с подхороненным и выкопанным в 1921 году маленьким Павликом Бессоновым. Николай было решил, что след ложный, и игральная кость эта ничего не значит, но сделал последнюю попытку, вспомнив рассказ Лены Кольцовой.
– А скажи-ка, любезный, нет ли у вас на погосте Перепёлкиных? – спросил он у служащего, подсовывая под учётную книгу трёшку. – Может быть, в восемнадцатом кто-то захоронен или в двадцать первом?
– Тоже сродственник ваш? – учётчик ухмыльнулся, сунул деньги в карман. – Сейчас поглядим. В восемнадцатом годе многих хоронили, сами знаете, голод, тиф, много безыменных, но кого записали, те есть. Может, ещё приметы какие?
– К Перепёлкину его могли положить, ювелир тут у вас покоится, – наугад сказал Ковров.
Служащий искал долго, перелистывая книги, и только через час, получив ещё одну такую же бумажку, нашел в записях за июль 1921 года Петра Перепёлкина, сорока трёх лет от роду, захороненного к дяде своему, Павлу Павловичу Перепёлкину и его жене, Марфе Игнатьевне. У семьи Перепёлкиных был небольшой, обнесённый кованым забором участок с треснутой мраморной плитой, на которой стоял печальный каменный ангел с отбитыми носом и правым крылом. Разыскав церковного сторожа, Ковров ещё раз уточнил, что захоронение никто не взламывал и над могилами не надругался, дал старику целковый и уехал.
Магазин встретил Коврова скучающей продавщицей и полным отсутствием покупателей. Автомобиль он оставил у крыльца, зашёл в залу и вызвал телефонистку.
– Номер три шестьдесят восемь ноль девять, барышня, – попросил он. – Любезный, это кредитный кооператив? Я хотел бы двести сорок червонцев занять, только сегодня, нужда срочная. Моя фамилия Ковров, зовут Николай Павлович, под залог товара.
– Через два часа, четвёртая касса, – вежливо ответили ему на том конце провода и повесили трубку.
В семь вечера Николай на извозчике подъехал в Театральный проезд к кафе «Театраль», где обещали лучшее пиво, первоклассную кухню и кабаре до двух часов ночи с отдельными кабинетами. У четвёртого от входа столика возле окна сидела русоволосая женщина лет тридцати, она курила папиросу и читала книгу. Ковров её не знал, впрочем, томик Чехова с красной закладкой его вполне устроил, хоть и слегка обеспокоил – красный цвет означал, что его будущая собеседница не только рассчитывает, но и имеет право на его, Коврова, полную откровенность.
– Позволите? – он уселся напротив.
– Ну раз уже сели, – женщина отложила книгу в сторону. – Закажите что-нибудь.
– Непременно, уж очень сегодня проголодался, – Ковров подозвал официанта, ткнул пальцем, тот записал, услужливо согнувшись, и исчез, – да и день нервный.
– Рассказывайте, Николай Павлович, – собеседница положила подбородок на сомкнутые пальцы, – всё, что было до понедельника и о чём вы уже доложили, я знаю, а об остальном послушаю.
В ней, помимо аристократического лица, тонкой шеи и пронзительных глаз, которые скорее держали на расстоянии, было что-то неуловимо притягательное, отчего мужчины сразу теряют голову, но Ковров удержался. Он рассказал об убийстве Лациса и Шестопаловой, о том, как сам прикончил Мальцеву и Радкевича, как нашёл остаток драгоценностей. Травина упомянул мельком, не называя имени, о его роли во всём этом деле он и раньше не распространялся. Кивнул на саквояж.
– Там всё, что ЧК не досталось, сами знаете откуда. Примерно на семьсот тысяч.
– Хорошо, – кивнула незнакомка, себя она так и не назвала, – что-то ещё?
– Вот здесь может лежать золото, примерно пудов тринадцать, – и он протянул листки, оставленные Станиславом Пилявским, на котором сам приписал могилу ювелира Перепёлкина. – Прошу узнать, тогда мы будем в расчёте?