Несмотря на воскресный день, Панов сидел в своём кабинете. Жил он одиноко, без семьи, по кабакам ходить не любил, бесцельно гулять по паркам и скверам – тоже. Единственная страсть субинспектора – театры – до обеда были закрыты, а работы и в выходной день хватало, потому что преступники не отдыхали, а грабили, убивали и воровали не покладая рук двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И статьи Трудового кодекса о нерабочих днях и ночных часах не соблюдали.
Шмалько, в отличие от субинспектора, был человеком семейным и выходной проводил с женой и ребёнком, но, зная о привычках начальства, заглянул не несколько минут в отделение.
– Выяснил? – Панов придирчиво рассматривал новую трубку. – Вижу, что что-то узнал, выкладывай.
С папиросами у него любовь то начиналась, то проходила, и тогда он снова возвращался к прежней привязанности – английскому трубочному табаку, которым торговали в кооперативной лавке на Каланчёвской площади. Прежняя трубка из бриара табачной фабрики «Габай» сломалась, а новая, американская, из кукурузного початка, была, на взгляд субинспектора, слишком лёгкой и несерьёзной. Но продавец утверждал, что такие теперь в ходу и по качеству это североамериканское изделие превосходит пенковую.
– Нашёл я их вчера, – Трофим примостился на табуретке, раскурил «Пожарские», – лежат двое субчиков в больнице Остроумова, прямо рядом с нами. Точнее, двое лежали, один остался.
– А куда первый делся?
– Вот в этом всё дело, Наум Миронович, прошляпил я его. Я ведь когда распоряжение ваше получил, начал со святого Владимира и там никого не нашёл, точнее, нашёл Фиму-лотошника, который от конвойных ещё в июне сбежал и, оказывается, в больнице отлёживался, болезнь симулировал. Ну я, как его увидел, вызвал милиционеров, они его и повязали. А я дальше пошёл.
– Слышал я про твои подвиги, молодец, Семагин доложил. Значит, в Бахрушинской?
– Да. Только пока я с этим Фимой возился, гражданин Травин их тоже искал и обнаружил. В палате лежит милиционер Денисенко, из тридцать шестого, у него с печенью нелады, а кровать аккурат рядом с гражданином Ильёй Лукашиным, к которому наш Травин и добрался. Денисенко их разговор подслушал и мне пересказал. Спрашивал Травин приятеля Лукашина, Григория Чуркина по кличке Блоха, о скрипаче, то есть гражданине Пилявском, и о тех, кто его убил, да ещё про Федьку рассказал, мол, пацан на него всё валил. И Травин этот на музыке блатной изъяснялся. А когда Травин ушёл, этот Лукашин тоже убежал, точнее, уковылял.
– Денисенко – это толстенький такой, пьёт сильно?
– Он самый, сказал мне, что с Чуркиным попытается скорешиться и что-нибудь разузнать. Вот, написал я всё, – Трофим протянул пачку бумажных листов, – полночи сидел. А теперь, товарищ Панов, отпустите с женой по прудам Лебяжьим погулять, а то видит меня, почитай, раз в неделю. Пожалуйста.
– Иди, – Панов лениво махнул рукой, – чего не пойму в твоих каракулях, завтра расскажешь, никуда от нас этот Травин не денется.
Он открыл свежий номер журнала «Прожектор» на загнутой уголком странице, положил перед собой и начал набивать трубку, тщательно утрамбовывая табак. Пряно-сладковатый запах разнёсся по комнате, так что милиционер, робко заглянувший внутрь чуть погодя, громко и с чувством чихнул.
– Тут это, – сказал он. – Ситуация.
– Какая? – субинспектор строго посмотрел на милиционера.
Тому было уже за сорок, густые пшеничного цвета усы и глубокие морщины подчёркивали простоту лица, заскорузлые пальцы с чёрными ногтями милиционер прятал за спиной. Он работал в отделении с середины лета, придя по пролетарской разнарядке со сталелитейного завода, и ещё не освоился.
– Мальчонка того, сбёг. Вы уж, товарищ начальник инспектор, прощения просим, извиняйте, только повёл я его в исправдом, как вы распорядились, значит, а он жалостливый такой, тоненьким голоском говорит: «Дядя, я кушать хочу, купи мне, пожалуйста, пирожок». Ну я и не смог против отказать, купил, значит, ему пирожок за гривенник, только протянул, а он блямс мне по коленке ногой и убёг, паразит, а пирожок тоже утащил.
– Значит, жалостливый? – уточнил Панов, на вид он совсем не был расстроен, но брови нахмурил грозно.