«Так неужели они готовы на это пойти?» — в сотый раз спросил я себя.
И, посмотрев на повестку, что была в руке, ответил: «Уже пошли», — после чего ехидно «пнул» себя: «А потому что не надо было их выбешивать своей музыкой, экспериментатор хренов».
Спорить с этим было невозможно, ибо я был, разумеется, прав. Дороги судьбы даже Великим не подвластны, что уж говорить об обычных призывниках? А, значит, и мне предстоит пройти путь обычного смертного.
«Смогу ли я его пройти достойно? Хватит ли у меня сил? Хватит ли у меня терпения и знаний?»
Вопросы были серьёзные, а потому я, перестав себя накручивать неизвестностью, решил ответить на них со всей прямотой пионерской души:
«Да базара нет. Естественно, смогу и всё преодолею! — а потом подумал и добавил: — Так что держись, армия! Идёт Саша Васин, а он, когда вооружён, очень опасен!»
«Молодцы!» — отметил я, когда увидел, что внутри здания военкомата вовсю идёт полномасштабный ремонт.
И время хорошее выбрали — лето, призыва быть не должно, а потому здание можно нормально отремонтировать.
Но не тут-то было. Те, кто это затевал, не учли того факта, что для меня начальство, что живёт наверху, спецпризыв организует.
Вот и толпятся призывники в неоштукатуренных коридорах, заходя в неокрашенные кабинеты по не застеленному линолеумом полу.
Ну да ничего. Как говорится, грязь да побелка — не кровь, их смыть можно.
После выяснения кто есть кто, у всех призывников, коих было человек двадцать-тридцать, забрали повестки и завели в помещение, похожее на учебный класс, затем предложили располагаться и ушли, оставив ожидать своей судьбы. В кабинете, кроме парт, стульев, шкафов и висевших на стенах агитационных плакатов, были раковина и кран. А это значило, что от жажды никто из нас, призывников, мучится не будет. Впрочем, даже если бы этого крана с раковиной не было вовсе, жажда бы и тогда не была бы проблемой для нашего юношеского коллектива. И объясняется это тем, что практически каждый призывник в своём бауле, что принёс с собой в военкомат, кроме личных вещей имел не только закуски и компоты, но и как минимум несколько бутылок более горячительных напитков.
А поэтому не было ничего удивительного в том, что как только офицер, что привёл нас в класс, ушёл, приказав не шуметь, народ тут же начал доставать снедь и праздновать прощание с гражданской жизнью.
В связи с тем, что был я человек непьющий, то от заботливо предлагаемых гранёных стаканов я всякий раз отказывался. Для беззаботного гуляния у меня попросту совершенно не было настроения. Как не было его и на разговоры с простодушной и шумной братией.
Я отошёл в сторону и, стараясь не обращать внимания на громкие крики и тосты празднующих то ли встречу, то ли отбытие, то ли прибытие, присел на подоконник и стал смотреть в окно.
Москва. Останкино. Мои мама и бабушка. Моя любимая квартира и моё любимое хобби, ставшее работой и даже жизнью. Со всем этим мне предстояло проститься на долгие два года. И это в том случае, если меня не призовут на флот, где служба идёт не два года, а три.
Два или три, эти цифры казались гигантскими и, без сомнения, являлись для меня большой потерей времени. Мама полностью права — я приносил нашей стране деньги. А теперь… Теперь ничего этого не будет. И очень жаль!
«О, как много бы я смог сделать за столь длинный срок! Сколько фильмов бы снял! Сколько книг и песен написал бы! В конечном итоге, как много бы денег я смог заработать за такой период как стране, так и себе. Точно, конечно, сейчас подсчитать это невозможно, ибо история не терпит словосочетания 'если бы», но всё же, если судить по предыдущей тенденции, где я за полгода заработал десяток миллионов… А, если учесть то, что старые проекты продолжили бы мне приносить прибыль, через два года у меня, скорее всего, было бы на счету, как минимум, пятьдесят лямов — не меньше.
Теперь же все эти грандиозные планы пропали и всё пошло коту под хвост'.
Раздумывая над печальностью происходящего, я закрыл глаза, и, вероятно, заснул, потому что из забытья меня вывела тряска. Кто-то настойчиво теребил меня за плечо и пьяным голосом твердил:
— Кравцов. Проснись! Хорош спать. За тобой пришли. Тебя ждут! Кравцов, вставай! Рота подъём!
— Э-э, шта? — не понял я спросонья.
Спрыгнул с подоконника и поддержал шатающегося призывника, который меня и разбудил. Тот показал рукой на дверь, и, шмыгнув носом, всё тем же крайне нетрезвым голосом произнёс: