— Через два часа все необходимые бумаги будут доставлены в воинскую часть. И тебя комиссуют по состоянию здоровья.
— Это произвол! — тут же закричал я, глядя, как оживший командир нашей доблестной воинской части, к великому моему изумлению начинает отплясывать танец «яблочко».
— Не произвол, а необходимость! — отрезал Кравцов.
— Я не поеду! — не сдавался я.
— Поедешь!
— Нет!
— Да!
— Хрен им! Не поеду и точка!
— А я сказал: поедешь!!
— А я сказал: нихрена!!
Ну и началось… И как только меня не уговаривали, чем только не соблазняли… И на работу меня вернут. И разрешат мне снимать всё, что я захочу (естественно, в рамках приличия, если пропустит Главлит). И что мама с бабушкой меня ждут. И что ребята из «Импульса» очень просят меня вернуться. И тому подобная замануха.
Одним словом, и Кравцов и подпевавший ему Зайцев, ответственно заявляли, что наша страна ждёт новых творческих работ своего юного идола. Так что, давай, мол, собирайся.
На это я согласно кивал головой и категорически отказывался от поездки в Москву, аргументируя это тем, что, дескать, страна сказала, чтобы я пошёл в армию, и вот я тут.
Но мои сверхлогичные доводы не принимались к сведению, а мгновенно парировались новыми тезисами, мол, тогда страна тебе это приказала, а сейчас приказывает совсем другое!
На это я говорил, что, дескать, я не хочу возвращаться домой, ибо мне тут нравится.
Но на это мне отвечали, что часть, мол, действительно хорошая, но всё же погостил маленько, пора и честь знать.
Когда же я заикнулся, что уехать не могу, ведь скоро будет присяга, мне категорически заявили, что если надо, то присягу у меня примут не здесь, а там. И не полковник Зайцев, а кто-нибудь другой с более широкими лампасами и большим количеством звёзд на погонах.
На это я, естественно, собрался было возразить, но меня прервали самым бестактным образом.
— А вообще, Васин, оказывается, таким как ты присяга не положена!
— Это почему? — не понял я, посчитав себя обиженным и оскорблённым.
И не ошибся.
Меня действительно решили расстроить, бесцеремонно заявив:
— Ты, Васин, лунатик. А таким воинская служба противопоказана.
К унижению прибавилось ещё и поражение в правах.
Но я не собирался сдаваться.
— Говори, что хочешь, но знай. Я добровольно отсюда не уеду. А применишь силу — сбегу! Ты меня знаешь, я никогда не вру.
Кравцова моя категоричность, вероятно, очень достала и он, вновь попросив нас выйти, связался с Москвой.
Через полчаса переговоров, стало ясно, что попытка, вернуть меня взад в цивилизацию, пока откладывается.
— Завтра сюда прилетит генерал Петров. Вот с ним и разговаривай, — произнёс полковник, а затем добавил: — Ой, с огнём ты, Саша, играешь. Как бы, не обжечься.
Решение было принято, и я, устало поднявшись, отдал честь, и собрался было пойти на отдых в казарму. Но меня остановили.
— А вдруг ты сбежишь? Кого я генералу завтра предъявлю? — обосновывал свои действия Кравцов.
Командир части полностью разделял его мысли, а потому нам было выделено два отдельных помещения, в которых мы и должны были жить до приезда генерала.
Этими помещениями оказались два учебных класса второго этажа в учебном корпусе.
Полковник Зайцев отдал приказ и через тридцать минут солдаты принесли в эти классы кровати и комплекты постельного белья.
— Васин, дай слово, что не сбежишь, — в который уже раз попросил Кравцов, глядя, что я собираюсь идти в свои «апартаменты».
— Даю, — в который уже раз пообещал я и, пожелав спокойной ночи, ушёл отдыхать.
Нет, сбегать я никуда не собирался. Зачем? Что бы меня опять искали? Ни к чему мне это. Поискали один раз, и достаточно. Наоборот, хотел, чтобы завтрашний день наступил как можно скорее и я, наконец, сумел, в который уже раз, решить свою судьбу.
Ну, а утром естественно была тревога и аврал. Оно и понятно. В нашу воинскую часть нагрянул местный и московский генералитет.
И вот сейчас обнимаясь с генерал-майором Петровым и получая от него искренние благодарности за сына, я раздумывал, как сделать мне так, чтобы не возвратится в Москву, и при этом не обидеть генерала.
Одно дело спорить и прикалываться с Кравцовым — он уже давно мне был своим, а другое дело возражать всамделешнему генералу.
«А с другой стороны, почему я должен с ним миндальничать? Он, конечно, ко мне вроде бы неплохо относится, но защитить меня от решения ЦК он не смог и не сможет. Поэтому, надо принять за аксиому, что никто о моей судьбе, кроме меня самого, позаботиться, тоже не сможет, ибо недоброжелатели очень могущественны и с ними мало кто вообще справиться сможет. А значит, и сюсюкаться с генералом мне вовсе не нужно. Захочет вести нормальную беседу и вникать в проблемы — будем друзьями. А если нет, то и общаться не о чем», — принял для себя решение я.