Когда первые эмоции встречи утихли генерал-полковник, улыбнувшись, произнёс:
— Ну, ты, Саша, и устроил нам всем нелёгкую жизнь, со своей пропажей. Хорошо хоть теперь нашёлся.
— Вероятно, — улыбнулся я в ответ, прекрасно понимая, куда сейчас свернёт собеседник.
И, разумеется — не ошибся.
— Мне Кравцов доложил, что ты отказываешься возвращаться. Почему?
— Потому что меня призвали. А раз так, то буду служить.
— Но тебя призвали не здесь служить. Тут ты оказался по ошибке.
— Какая разница — где. Главное — призвали. Вот я и служу.
— Но служить можно по-разному. Почему отказываешься от службы в Москве?
— А что мне там делать? Ведь ясно же, что не для несения воинской службы вы меня туда тяните. Очевидно, что тем, кто меня в армию законопатил, требуется, чтобы я вновь снимал фильмы и писал музыку, — «прованговал» я.
— Не только. Ещё и книги, чтобы ты писал, — по-простецки добавил генерал и продолжил: — В том, Саша, что ты попал в армию, полностью твоя вина. Тебе хотели твои мозги на место поставить. Так что не обижайся.
— Да я и не обижаюсь. Поймите Вы сами, и передайте, пожалуйста мои слова тем, кто хочет это знать, что мозги вы мне на место установили. Теперь я точно знаю, что никакой благодарности за проделанный труд я не получу. А потому, можно и не стараться. Не успел оступиться, как все заслуги тут же в мгновения ока забываются, а все, пусть даже малейшие предыдущие проступки и неудачи, кои имеют многие из живущих на этой бренной планете, сразу же вспоминаются и выпячиваются на первый план. Что я такого ужасного сделал, чтобы на меня весь мир ополчился? Клип снял не такой, какой им нравится? Не нравится, не смотрите.
— Но снял-то ты его за казённый счёт, а не за свои деньги.
— Так нет у меня своей аппаратуры, чтобы такое снимать. Да и не разрешит никто мне такие частные проекты делать.
— Вот. И в тот момент тоже, разрешение на его съёмку тебе никто не давал.
— Ну и что. Пусть так. Ну, потратил я пару копеек на плёнку. И чего тут такого? Это же воистину копейки. А шанс, что данная работа может принести профита на миллион, был огромен. Я рискнул и сделал хороший продукт! Что же касается разрешения, то творчество это внезапный порыв, а не рутина. Тут некогда получать какие-либо разрешения и согласовывать графики, когда Муза посетила. Меня посетила, и я снял. Так что насчёт разрешений, это вы зря. Данный довод не выдерживает никакой критики.
Генерала такая постановка вопроса явно не удовлетворила. И всё закрутилось по кругу. Петров всё время вопрошал: «Почему я отказываюсь ехать домой?». А я, помня о своём решении, отвечал в том смысле, что: «Не хочу!», «Не буду!», «Ну, а если выгоните из армии, то убегу на Северный полюс и буду там на медведях ездить!»
В конце концов, генерал-майор не выдержал и прорычал:
— И что, ты собираешься тут, в оркестре, до окончания срока службы распевать?
— Да, — кивнул я, вытирая платком взмокший от спора лоб. — Кстати говоря, хотел попросить Вас купить нам сюда хороший музыкальный инструмент. И мы тут будем играть.
— Инструмент тебе сюда⁈
— Да!
— Самодеятельностью, значит, будешь заниматься⁈
— Э-э, да.
— Оркестры, значит, любишь?!?!?! — злобно прорычал он.
Последние то ли вопросы, то ли утверждения, мне очень не понравились. Точнее не сами утверждения-вопросы, а то каким хищным тоном они были заданны.
Предчувствие меня опять не подвело.
Генерал выпучил глаза и гаркнул:
— А ну, марш собираться! Летим в Москву!
— Никак нет!
— А я говорю: марш!
— Не имею права! У меня присяга на носу!
— Уже нет! Твой фронт — кинокамера! И поверь, кинокамера, намного лучше, чем просто камера! Так что давай, собирайся! А до армии ты ещё не дорос!
— Как это⁈ — получив очередной удар ниже пояса, обалдело произнёс я, и напомнил: — Мне же по документам восемнадцать! У меня и паспорт есть, где это подтверждено!
— А никто это под сомнение и не ставит, — неожиданно успокоился генерал, перейдя на спокойный тон. — Ты в армии, а у нас, братец, на службу берут только с восемнадцати лет. Так что с этой стороны всё нормально. Там дело в другом. При призыве военкомы не учли, что ты учишься во ВГИК.