Под конец тирады Петер уже вопил вовсю, а глаза его предательски блестели. Шок не мог вымолвить ни слова, стоял и смотрел на парня. У него в голове не укладывалось, как так произошло, что они попали в этот мир, да даже в академию практически одновременно, но он уже знал более-менее, как тут что устроено, а Петер до сих пор думал, что они всё еще в их мире. Он ничего не понял и ни в чём не смог разобраться.
– Ты думаешь, что мы в подвале?
– Катакомбы, – чуть успокоившись, ответил Петер. – Под городом полно катакомб, все знают. Их во время войны перестроили и переделали в убежища.
– Петер, мы в другом мире. О чём ты? Какие катакомбы?
– В каком – другом, Шок? В каком другом? Ты что, идиот? У тебя глаза есть или нет? Нас привели в подземный город без окон. Здесь много детей, которые говорят о том, что скоро выучатся и уйдут в другое место, скорее всего, в другую страну. Они всю жизнь прожили с генерал-губернатором, о котором мы узнали только тогда, когда закончилась война. Сложи два и два, Шок, хватит делать вид, что ты тупее, чем есть! Они из той же страны, из которой генерал-губернатор! Не ври мне тут!
Вновь взвинтив себя, Петер болезненно ударил Шока в солнечное сплетение. Задохнувшись от боли, парень закашлялся, выставив руки в тщетной попытке остановить старшего парня.
– Подожди… не бей… послушай меня, спроси у своих друзей, как называется место, в котором мы находимся. Пусть тебе покажут окно. Там… нечто неописуемое.
– Ты что, не понял с первого раза? Не зли меня, я очень не люблю, когда со мной как с идиотом разговаривают! Какие окна? Ты что несешь?
Из-за угла послышались шаги, и Петер, пнув на прощание Шока в голень, влепил ему затрещину, от которой парень свалился на пол. Затем быстро развернулся и направился в сторону, откуда пришел. Перед поворотом оглянулся на лежащего на полу парня и, криво улыбнувшись, бросил: «Увидимся».
Шок лежал на боку, скрючившись в позе эмбриона, и не хотел вставать. Избитое тело болело. Голова кружилась. Он уже забыл, каково это, когда тебя избивают. Где-то в глубине груди ворочался комок обиды. Почему даже здесь его не оставляют в покое? Как так вышло, что даже в другой мир он попал вместе со своим недругом?
Шок прекрасно знал, что Петер умеет мастерски бить, не оставляя видимых следов. Он частенько подкарауливал ребят помладше и тиранил их, отбирая все имеющиеся деньги или еду. Если находил что-то, что считал ценным: мелкие безделушки или какие-нибудь шестеренки, да даже красивые стекляшки, обкатанные морскими волнами, забирал и их. Следов побоев не оставалось, а слёзным историям взрослые не особо верили, отмахиваясь от младших воспитанников приюта.
Проблемы были у всех, и вникать в детские дела взрослым совершенно не хотелось. Жаловаться смысла не было. Давать отпор – тоже. Нужно было просто пережить этот досадный и неприятный момент и двигаться дальше.
– Так, что здесь происходит? – раздался знакомый скрипучий старческий голос одной вредной учительницы.
– Ничего, всё в порядке, – ответил Шок, размазывая по лицу слёзы. – Лежу, отдыхаю.
– А, это вы, Шок. Чего это вы тут развалились посреди коридора? У каждого ученика есть своя комната. Неужели для вас там мало места?
– Нет, с местом там всё хорошо, – парень поднялся на ноги.
– Вы что, плакали?
– Нет, я никогда не плачу.
– Понятно, – учительница скривилась и процедила: – Идите за мной.
– Может, я лучше пойду в комнату?
– За мной! Я сказала! – прикрикнула она, направляя на парня скрюченный палец.
– Ясно, иду, – кивнул он и поплелся вслед за старой учительницей.
2
Кабинет, в который они пришли, отличался от всех виденных ранее. Стены были обшиты деревянными панелями (или панелями под дерево). Кроме шкафа с книгами, имелся еще стол, а также два глубоких огромных кожаных кресла и небольшая кожаная кушетка.
За столом сидела женщина, выглядевшая моложе Галии раза в три. Для Шока она тоже казалась уже в годах, но то, что они не были ровесницами, заметил даже он. Она заполняла какие-то бумаги, подняв глаза от стола, вопросительно уставилась на старшую коллегу. Ее темно-рыжие волосы обрамляли круглое лицо. Миловидные, чуть раскосые глаза внимательно смотрели на вошедших. В этом взгляде было много эмоций, но преобладало раздражение.