— Все развивается по стандартной схеме, — развеселился Михаил Михайлович. — ФСБ просит, УВД набивает себе цену, выгоду выторговывает. Мое начальство, предвидя подобный оборот, уполномочило меня раскрыть перед вами некоторые карты. И я их раскрою. Мне потребуется на это минут десять. Но за десять минут ваши оперативники могут таких дров наломать… Поэтому я вас очень прошу — возьмите телефонную трубку прямо сейчас и отдайте команду.
— Хорошо, я приторможу процесс, — согласился Перепелкин. — Но если карты ваши окажутся краплеными…
— А вот это уже прямое оскорбление, — обиделся высокий блондин. — Что же вы все по стереотипу демократов девяностых годов мыслите? Если перед вами эфэсбешник — ждите от него пакости или карт крапленых. А ведь в нашей структуре давно уже другие методы в чести.
— Угу… — согласно кивнул Перепелкин и даже небрежно махнул рукой, чтобы пыл Михаила Михайловича не подвиг того к исполнению праведного и гневного монолога до бесконечности. И взял телефонную трубку, жестом пригласив незваного гостя все-таки присесть. А потом, переговорив с одним из оперативных сотрудников, вопросительно уставился на эфэсбешника.
Тот развел руками, словно хотел показать, что скрывать ему совершенно нечего.
— Вообще, уважаемый Алексей Викторович, — благожелательно проговорил он, — вы нам очень помогли. Благодаря вам, мы сегодня узнали имя человека, который более трех месяцев был для нас инкогнито. Мы знали его кличку — «Поэт», но никак не могли соотнести его с конкретным именем. Теперь мы знаем, как его зовут. Более того, мы теперь знаем, что работал он не в одиночку, и его сообщник по-прежнему действует. И действует здесь — на территории пансионата.
— Мое любопытство вы возбудили до крайней степени, — вежливо произнес Алексей Викторович. — Я вас внимательно слушаю. Чем же таким ужасным занимался «Поэт», что заинтересовал столь уважаемую контору?
— Заказами специфического свойства, — сдержанно ответил Михаил Михайлович. — Как стало известно, несколько лет он выступал посредником между уважаемыми фирмами и клиентами, нуждающимися в услугах этих фирм. Клиентов он разыскивал по Сети, а фирмы… Мы еще не пришли к определенному выводу, как он вышел на эти фирмы. Не исключено, что он сам их и создал. Но это еще предстоит выяснить.
— Вы хотите сказать, что телефоны в записной книжке Молочника — всех этих Оль, Тань и Галин — на самом деле телефоны… м-м… специфических фирм?
— Ваш сотрудник любезно дал подержать мне в руках один из талмудов «Поэта», — кивнул эфэсбешник. — У меня нет сомнения в том, что там нет ни одного номера, абонентом которого была бы обычная, нормальная девушка. Все эти имена — попросту кодовые названия фирм.
— Значит, неделю назад здесь был убит вовсе не простой гражданин, — задумчиво проговорил Перепелкин. — Мой коллега подошел к разгадке, и поэтому его тоже убили…
— Возможно, — осторожно сказал Михаил Михайлович. — Мы знаем, что он сделал несколько пробных звонков. Буквально накануне своей смерти.
— Но тогда получается, что сообщник… — начал Перепелкин. — Нет, что-то тут не то… А почему вы решили, что у Молочника был сообщник, что он находился и по-прежнему находится здесь? Это не секрет?
— Да нет, пожалуй… — пожал плечами эфэсбешник. — Видите ли, на финишной прямой нашего расследования мы отслеживаем звонки… Заказы продолжают поступать на электронный адрес «Поэта», и некто под его именем по-прежнему связывается с фирмами. Например, не далее, как вчера был звонок из пансионата — звонили в фирму «Аля».
— Это я звонил, — признался Перепелкин. — Хотел выяснить, что это за девушки.
— Да? — поднял брови Михаил Михайлович. — Это хорошо, что вы сказали, но ничего существенного эта информация не меняет. Кроме звонков Але были еще и другие звонки. Вы звонили нескольким девушкам?
— Нет, не успел, — сказал Алексей Викторович.
— Ну, вот, — кивнул собеседник. — А «Поэт» выходил на связь и вчера, и позавчера, и три дня назад.
— Это был мужской голос? — спросил Перепелкин.
— Да, это был мужской голос, — подтвердил Михаил Михайлович.
— Вы меня озадачили, — признался Перепелкин. — Я полагал, что дело обстоит гораздо проще. Поэт — посредник… А его призрак?
— Что, простите? — глаза Михаила Михайловича округлились.