— Зачем вы пришли сюда? Вы не верите в Бога, — зло пробормотала она один раз, когда снова столкнулась с мистером Ривзом. Сестра Мари тут же испугалась собственной дерзости, а он рассмеялся.
— Я умоляю, вы тоже не верите. Так, что же теперь?
— Я верю, — упрямо сжала она тонкие губы, и это стало ошибкой.
— Позвольте вам не поверить, — улыбнулся он так изысканно тонко, что Мари отвела неуверенный взгляд. Её постриг был слишком недавно… А она слишком юна. Слишком…
Они спорили до хрипоты. Ругались в библиотеке, в часовне, в коридорах и даже в снежном саду. Он ехидничал, она саркастично парировала. День ото дня, неделя к неделе, пока к миру всё ближе подкрадывалось Рождество. Все четыре недели, что длился адвент, Мари пыталась ему доказать, приводила, как ей казалось, неопровержимые аргументы, а Ривз в ответ ухмылялся и демонстративно ел шоколад. Тот самый, горький и терпкий, чей запах вперемешку с ароматом еловых ветвей из рождественского венка у алтаря едва не лишал Мари сознания, и который он сам ненавидел до тошноты. Он приносил его каждый раз, а если вдруг забывал, то курил сигарету за сигаретой, и ночами сестра Мари не могла сомкнуть глаз, чувствуя аромат табака и воскрешая в голове их разговоры, движения рук, улыбки и даже смех.
Майкл Ривз действительно был воплощением всех грехов, когда бережно целовал её тонкие губы и гладил на груди большой крест. И делал он это так осторожно, с таким нарочитым благоговением, что сестра Мари почти не сомневалась в обратном. Она смотрела в тёмные в полумраке глаза и знала, что мистер Ривз, на самом-то деле, желал сорвать его к Дьяволу и вышвырнуть прочь. Сжечь. Проклясть. Растоптать. И, что ещё было тревожней, порой она хотела того же. А потому, когда в один из дней между досками пола куда-то улетело кольцо невесты Христовой, а в окно, словно безумная, стучалась снежная крошка, она больше не сопротивлялась.
Мари хотела бы оправдать это смирением, но в глубине души знала, что сама желала именно этого. Чтобы он, как искуситель, перебирал короткие пряди цвета того самого шоколада. Чтобы целовал её обнажённое тело. Чтобы показал ей то, отчего она отказалась в день пострига. В конце концов, Майкл Ривз, словно демон, так долго нашёптывал ей греховные мысли, что сдался бы и святой. А потому, за неделю до Рождества, когда меж поцелуями он нежно просил забыть… не думать… не вспоминать, сестра Мари смежила веки и позабыла. Позабыла то, кем являлась, на одну ночь, чтобы потом с оглушающей ясностью вспомнить.
— Пойдём со мной, — сказал Ривз внезапно, и Мари словно очнулась.
— Я не могу, — прошептала она. Тряхнула короткими волосами и впервые стыдливо прикрыла чёрной туникой свою наготу. И в тот момент, когда пальцы коснулись горевшей от поцелуев и распутных ласк кожи, ей стало страшно.
Она бежала от него без оглядки. Проклинала себя, корила, готова была просить тысячу епитимий, но ни разу не смогла открыть рот и сознаться. Рассказать, как нарушала обеты, как была вопреки этому счастлива, как пахли горечью шоколада ехидные губы. И никто на свете не знал, что сестра Мари больше не невеста Христова. Она вообще ничья не жена, не подруга, не память. Сестра Мари отныне никто. Да, в общем, и не сестра боле. Она оказалась слаба телом и духом, ничего недостойна. А потому…
Мир встретил её тишиной, ароматом еловых ветвей и голубым небом зимнего утра. А ещё голосом:
— Сегодня Сочельник, и я принёс тебе шоколад. Знаю, ты его любишь.
Любила. И шоколад, и дающие его руки. И всего этого человека, что был олицетворением главных грехов. Ну а метель? Метель наконец-то закончилась.
Конец