Как забавно у нее это прозвучало: словно Средний Запад – это мелкий городишко, где ни у кого не бывает настоящих денег и где все друг с другом ладят. Я киваю в ответ, хотя это чистой воды ложь. И уж, конечно, я не намереваюсь упоминать про «шоколадные деньги». Только Бэбс безнаказанно может быть «долбаной шоколадной наследницей», а если я о таком заговорю, это будет социальным самоубийством.
Сидевший на корточках у кресла папа Холли выпрямляется. Он подходит, энергично жмет мне руку.
– Скажи ей, Донна.
– Что?
– Что Холли думала про Беттину.
– Ох нет, Деннис, это глупо.
– Да нет, если вдуматься, то правда смешно.
Я смотрю на этих двоих: открытые лица, оба сияют. Жду.
– Когда мы увидели в пакете документов карточку с твоей фамилией, Холли подумала, что ты в родстве с шоколадом Баллентайн. Что у тебя, наверное, куча денег и что ты живешь в модной квартире.
Донна разражается хохотом.
Ее самонадеянное допущение выводит меня из себя. Конечно, это правда, но это ведь мой секрет, это я должна была рассказывать про шоколад. И если вдуматься, ничего смешного тут нет.
– Я сказала Холли, что ей очень повезло, ведь твои родные пришлют тебе ящик шоколада. Холли больше всего на свете любит шоколад. Я каждое воскресенье пеку брауни, а к утру вторника ни одного не остается.
– Неправда!
Повернувшись, я вижу Холли: персиковой махровый халат, с длинных русых волос капает вода. На ней шлепки, а в руках металлическое ведерко, в которое сложены все ее банные принадлежности. Она красавица. Поверить не могу, что она оставила родителей без присмотра. Оставила их наедине со своими вещами, доверила им произвести первое впечатление на людей, от которых зависит ее пребывание в Кардиссе.
– Больше всего на свете я люблю мороженое, а шоколад на втором месте! – Она смеется.
Вода с ее волос капает на деревянный пол и собирается лужицами. Ростом она ниже меня, вероятно, пять футов и четыре дюйма, тогда как я пять и семь, но выглядит она более развитой. У нее есть сиськи и бедра, а у меня нет. У меня уже начались месячные, но женское тело еще не наросло. Мой жирок еще не распределился в симпатичные сексуальные округлости. Точно мои гормоны объявили забастовку.
Глаза у Холли карие, под стать русым волосам. В них беспечность и ласковость, а потому они кажутся миленькими. Она выглядит такой здоровой, пасторальной – как персонаж из романа Харди, но такой, какого я никогда не видела в реальной жизни. Она стоит так близко, что я улавливаю запах ее шампуня. Что-то фруктовое. Вероятно, какая-то разновидность дешевых «Хербал Эссенс», которую продают в супермаркетах в розовых или зеленых бутылках – в наборе с кондиционером. Во Франции шампунь покупают в аптеке. Он такой дорогой, что пользоваться им полагается не чаще раза или двух в неделю. Я с этим даже не заморачиваюсь. Я основательно опрыскиваюсь «Коко», но, учитывая мое курение, мне никогда не удается пахнуть той же чистотой, как от Холли, которая стоит теперь рядом с родителями.
– А что до брауни, то мне Дженни помогает.
Холли ставит ведерко с банными принадлежностями на туалетный столик. Начинает вытирать волосы. Полотенце у нее белое с розовой каемкой, и по кипенной белизне, по тому, как еще не свалялись петельки махры, я определяю, что оно новое. Куплено специально для ее комнаты в Кардиссе. Напоминание от родителей, что она не изгнана раз и навсегда из своего дома в Айова-сити. Когда она вернется домой, ее будут ждать все ее старые вещи, включая полотенца и простыни.
Я смотрю на Холли и пытаюсь завести небрежный разговор, даже если нас еще официально друг другу не представили. Я все еще не слишком поднаторела в попытках подружиться с девочками моего возраста.
– Дженни твоя сестра?
– Лучшая подруга, – хором отвечают Холли и ее мама и смеются над своей синхронностью.
– Дженни и Холли лучшие подруги с детского сада, – продолжает Донна. – Я даже удивилась, что она не забралась тайком к нам в машину. С тех пор как мы выехали из дому, Холли уже дважды ей написала.
Я воображаю огромные буквы-пузыри и конверты с наклейками. Пурпурные чернила.
– Холли по ветру нас пустит своими почтовым расходами.
– Перестань, мамочка! Ты болтаешь обо мне так, будто меня тут нет.
«Мамочка»? Она что, мать ее, издевается? В последнее время, перенимая манеру Бэбс, я начала браниться. В моем возрасте это не неуклюжая скороспелость. Скорее преимущество.
Но цинизм по отношению к «мамочке» Холли мне плохо дается. Свою я даже «мамой» еще не научилась называть. Внезапно у меня возникает такое чувство, что меня жестоко обманули. Я думала, сама суть школы-интерната – в том, что там нет родителей.