Достав, я осторожно держу ее обеими руками. Я ненавижу открытки. Их посылают те, кому хочется похвастаться отличным путешествием. Но эта другая. На лицевой стороне там не картинка, где голубые волны лижут девственный пляж, а рисунок углем юной девочки. Русые волосы, карие глаза. Она хорошенькая, в том прямолинейном смысле, в каком бывают хорошенькими только юные девочки. Никакого макияжа. Улыбка обращена не тому, кто ее рисует, а миру вообще.
Я переворачиваю открытку. Строчки написаны твердым почерком, черными чернилами. Никаких перечеркиваний, никаких описок. Оборотная сторона карточки разделена на две части: на одной половике мой адрес, на второй – текст. Я его читаю.
«Дорогая Беттина,
Я нарисовал это сразу после того, как впервые увидел тебя в Чикаго, но Бэбс сказала прислать тебе ее, когда станешь постарше. Я никогда не забуду тот вечер. Твой танец был таким талантливым. Ты была такой храброй, что вышла перед гостями. Мне очень жаль, что все именно так закончилось. Я всегда буду жалеть, что как твой кузен не повез тебя в больницу и что после не связался с тобой раньше. С Бэбс непросто, но она правда тебя любит. Напиши, если хочешь.
С любовью.
Меня охватывает странное чувство. Мне даже хочется порвать и выбросить открытку. Он – взрослый мужчина, который слушается Бэбс, когда посылать мне почту, а когда нет. И еще его слова: «Пошли танцевать под Дучина и поливать всех розовым шампанским», – они тогда ушли и оставили меня в крови на кухне. Я снова переворачиваю открытку. Внимательно всматриваюсь в портрет. Я несколько минут смотрю на девочку и только потом до меня доходит: это же я.
Я возвращаюсь в Брайт-хаус. Не хочу идти к другим девчонкам в комнату Мередит, не хочу разговаривать про грядущие танцы. Конечно, я не могу им рассказать, что сегодня ночью увижусь с Кейпом, а им никогда не понять истинной подоплеки моих отношений с Джейком.
Оставшееся у меня время я использую для того, чтобы закончить очередное задание Доналдсона. Устроившись за столом, я пишу про «отцовский завтрак» в Чикагской Начальной. Не лучшая история, какая есть в моем репертуаре, я бы сказала, чуток пресная, но я знаю, что слушатели посмеются над Уэндолин Хендерсон. А еще она не вызовет встревоженных взглядов Дональдсона. И меня не пошлют из-за нее к школьному психологу, как девушку, которая написала про то, как любит объедаться батончиками «Твинкиз», а после вызывать у себя рвоту. Моих одноклассников, возможно, ужаснет диалог про «у-Беттины-нету-папы», ну и что с того? К этой ране я как будто привыкла.
Я забираюсь под одеяло, но слишком возбуждена, чтобы заснуть. В половине двенадцатого Холли уже крепко спит, и в нашей комнате черным-черно. Включив настольную лампу, я набрасываю на нее шарф от «Эрме», чтобы приглушить свет. Вместо обычных своих черных брюк и футболки от «Агнес Б.» я решаю надеть мое новое черное платье и лодочки, а к ним – медаль отца на цепочке, точно мы с Кейпом взаправду идем на танцы.
На щеки я наношу немного румян, на губы – толику помады. Когда я бросаю взгляд в зеркало, оттуда на меня смотрит взаправду привлекательная девушка. Точно Лукас своим рисунком проявил истинные мои черты, как ластиком стер неприметную серенькую мышку, которую всегда видела Бэбс.
Я взбиваю две подушки и накрываю их одеялом, чтобы моя кровать выглядела так, будто в ней кто-то спит, – на случай, если Дидс изменит своим привычкам и зайдет нас проведать. Многие ученики тайком сбегают из общежитий в ночь перед танцами – полные предвкушений и необходимости выпустить пар.
Кампус сияет фонарями, так что дорожку разглядеть нетрудно. Пять минут до полуночи. Я ускоряю шаг и к общежитию Кейпа подхожу ровно в полночь. Я тихонько стучу во входную дверь, и, конечно же, он мне открывает.
Я несколько обескуражена, что на Кейпе пижама: фланелевые штаны в красную клетку и белая футболка. Точно он только выбрался из постели. Теперь мое платье и лодочки выглядят нелепо. Как всегда, я слишком стараюсь. Слава богу, Бэбс вбила мне, что колготки – это решительно средний класс и что никогда не следует их надевать, разве только на самые официальные церемонии. Когда я снимаю лодочки и цепляю их за каблуки пальцами левой руки, то оказываюсь босиком, как Кейп. Не хочу цокать по ступенькам лестницы в его комнату.
Когда мы переступаем порог, Кейп говорит:
– Ты выглядишь красавицей, Беттина.
Он тянется поцеловать меня – мягко и нежно, как у лодочного сарая, но я отстраняюсь.
– Это не из мести Мередит?
– Конечно нет, – говорит он, точно я из ума выжила, раз спрашиваю такое.