Волшебная рубаха на нем окрасилась в пристыженно-лососевый цвет: о-о-о, нет, хозяйка застала ее за изменой!
У Кадии глаза на лоб полезли.
– Анте. Ты что, летаешь с ее помощью? – пораженно спросила она.
Давьер раздраженно дернул плечами.
Мчащаяся подошла, осторожно коснулась мерцающей чешуйчатой материи на плече хранителя, погладила ее, и та ожила, пошла тревожными волнами, словно прося прощения. Мышцы на руке Давьера видимо напряглась под рубахой. – Но почему… – продолжила Кад, и Анте резко перебил ее:
– Потому что мне просто нравится это, ясно?
– …Почему ты не сказал? Зачем таскать ее тайком? Попросил бы – и я бы просто давала тебе ночнушку, когда надо.
Давьер прищурился, вглядываясь в лицо Кадии, ища признаки злой усмешки, скорой сплетни, недоброго розыгрыша в грядущем.
Но Кад просто мялась, босая, на клумбе, и вполне искренне недоумевала.
Анте вздохнул. Не объяснять же ей, что он, древний, как Пустыня Тысячи Бед, могущественный суровый мужик, не хочет быть осмеянным. Это даже в мыслях звучит идиотски, а вслух – совсем беда.
– Я никогда никого не прошу. Я сам беру то, что мне нужно и когда мне нужно, – Хранитель высокомерно вскинул бровь, развернулся на пятках и… как ни в чем не бывало полез обратно на водокачку.
Кадия нехорошо сощурилась в ответ на то, каким тоном были произнесены последние реплики.
– А ну стоять! – оскорбленно рявкнула она.
Подбежала к лестнице и схватила хранителя за штанину, торчащую из-под рубахи.
– Раздевайся!
– Ни за что!
Давьер дернул ногой, пытаясь вырваться, но Мчащаяся вцепилась намертво.
– Раздевайся, кому сказала!
– Это насилие.
– А это, – она обвинительно поколыхала ткань волшебной ночнушки, – кража с незаконным проникновением: в комнату и в одежду. Анте, сними эту пеплову рубаху, потому что я.
Во время разговора они синхронно поднимались по приставной лесенке: Анте уползал, Кадия догоняла. На словах «потому что я.» лесенка решила, что с нее хватит: ступенька под хранителем подломилась.
Кубарем Кад и Анте скатились на землю.
Давьер еще шипел, пытаясь понять, не вывихнул ли запястье, а Мчащаяся уже деловито его обнажала, катая по жухлой ноябрьской траве, как сосиску, ухватившись за волшебную одежду и дотянув ее подол Анте до лица.
– …Потому что я тоже хочу попробовать! – мрачно договорила Кад, поняв, что сама с задачей не справится.
Анте там, под рубахой, упирался не на шутку.
– Попробовать? – удивился он из-под ткани.
– Ну а как иначе-то?! Полетать, блин! Я и не думала, что такое возможно!
Пару мгновений Давьер молчал. А потом хмыкнул:
– Кадия. Я хранитель, пусть и бывший. Со мной все возможно, разве нет?
От того, каким тоном и с какой интонацией он это сказал, Кадию на мгновение прошибло воспоминаниями. Такой голос – низкий, хриплый, как у огромных хищных котов, – бывал у Анте в те ночи, которые они проводили вместе в прошлом году. «Определенно, у него самый сексуальный голос на свете», – думала тогда Кад.
Мчащуюся взбесило и одновременно смутило это воспоминание, особенно с учетом того, что прямо сейчас она сидела на Давьере верхом.
«Когда робеешь – смейся», – вспомнила она вдруг совет, данный ей Тинави, и тотчас громко (может быть, слишком громко, ох) захохотала:
– Ты предлагаешь мне осознать всю степень твоего величия, а сам лежишь подо мной с сорочкой, натянутой на лицо?!
Анте заворчал, спихнул с себя Кадию, а потом уже вполне самостоятельно стянул ночнушку и швырнул в продолжавшую гоготать стражницу. Она быстро надела ее (рубашка продолжала менять цвета как бешеная – нервничала) и полезла на водокачку.
– Как это делается? Я просто прыгаю и все?
– Да.
Уф, это оказалось нелегко – шагнуть в пустоту! Кадия облизнула губы. Ночной ветер ободряюще подталкивал ее вперед, но было как-то неуютно. Одно дело – лезть в безумства, рассчитывая только на себя, и совсем другое – довериться чужеземному артефакту и падшему богу.
– Хватит ломаться. Я поймаю, если что. Не бойся.
– Пф! Я-то? Боюсь?!
И Кадия, оттолкнувшись, прыгнула высоко вперед.
– АААААА! – разнеслось над всем Нижним Закатным Кварталом, и стаи спугнутых птиц взлетели с темных деревьев поместья.
Рубашка сработала как надо. И подхватила, и замедлила, и опустила Мчащуюся очень плавно, покружив на прощанье, будто кленовый листик.