В Малом Архивном зале потемнело. Аквариумы с осомой тихонько зажужжали, начали рябить, затухая и разгораясь вновь. Архивариус подошел к самому крупному и постучал костяшками пальцев по тонкому стеклу, пытаясь разбудить траву. Я оторопела почесала макушку и протянула, глядя в круглые, совиные глаза мальчика:
– Ну у тебя и загоны, Карл…
От его взгляда, последовавшего за этой репликой, мог с легкостью воспламенится Смаховый лес. Целиком. Сухой, мокрый – неважно.
– Я продолбался, Тинави, – мрачно сказал мальчик. – Я продолбался по всем фронтам, и мне так стыдно признать это. Но гроза заставит.
Мне очень хотелось задать Карлу серию непростых вопросов на этот счет, но они звучали бы до оскорбительного безумно в рациональных стенах Малого Архива. Пожалуй, сначала обсужу все с Полынью. А Карл… Карл пусть пока остается просто моим юным учителем-гением.
Поэтому я до фальшивости беззаботно пожала плечами:
– Да не будет сегодня грозы, успокойся. Я вчера читала прогноз в «Вострушке».
– О, поверь!..
С саркастической усмешкой, искривившей губы, Карл вылез из кресла и, нарочно топая, покинул зал. Сколько на него не шипел архивариус – Карлу было по барабану.
– Во дает, пубертатник, – я покачала головой и пошла искать Полынь.
Несмотря на то что я изо всех сил уговаривала себя не поддаваться панике, было сложно не поверить в Карла. Если у чудо-мальчишки так портится настроение – жди беды.
Чтобы успокоиться, я стала напевать про себя дурацкие детские считалки.
– Ну здравствуй, синеокая звезда Иджикайяна!
Куратор был в превосходном настроении. Он сидел на своем любимом широком подоконнике, тая от удовольствия. В честь торжественного дня Полынь надел совершенно безумное пятнистое одеяние. Если б я не знала, что он тот еще модник, то решила бы, что Внемлющего просто облили краской: на белом фоне всех его маек расплывались хаотичные черные и красные пятна, принимающие самые дикие формы.
– Да по тебе можно проводить тест Роши-Хаха для умалишенных, – фыркнула я.
Полынь, болтая ногами, поднял мне навстречу бокал с чем-то шипящим:
– Почти угадала, душа моя. Если честно, не стань я тем, кто я есть, я бы точно пошел в мозгоправы. Всегда интересовался человеческой психикой.
– Да? А почему тогда выбрал госслужбу?
– Иногда за нас все решает судьба, – беззаботно пожал плечами куратор.
Потом хохотнул:
– Ну, или родители.
– Злишься на них за это? – Я взяла у Полыни второй фужер. Стеклянный, со сложными гравировками, бликующий в ярком утреннем свете: – Не рановато ли мы празднуем, кстати?
– Отвечая на второй вопрос – нет. Я уже на пределе. Ты даже не представляешь, как я хочу, наконец-то, отвлечься… Если честно, – он усмехнулся, – для меня это намеренное заигрывание с фатумом. Я так устал в последнее время, что сейчас, на финишной прямой, хочу назло всему миру и себе самому расслабиться, позволить вселенной решать за меня. А что касается родителей – нет, не злюсь. Так надо было. Одна жертва, да. Зато трое братьев и сестра учатся в Башне бесплатно.
– Да ладно тебе. Многие идут на госслужбу по любви. Не страдай.
– Я и не страдаю, – он подмигнул. – Просто иногда хочется сболтнуть чего-нибудь эдакого. Подкинуть собеседнику головоломку, пусть сидит, хмурится, решает. Точнее, нет. В идеале я бы хотел, чтобы это мне подкидывали маленькие повседневные тайны. Но всем лень этим заниматься, так что приходится самому играть роль ведущего. Жаль, ты никогда не клюешь. Столько красоты развешано у тебя перед носом! Что-то намеренно. Что-то случайно. Но ты так любишь свою уютную конуру, эту вечную роль жертвы, улыбчивой дурочки, знающей свое место, что не стремишься складывать кусочки стекла в мозаику и дерзко вывешивать полотнище правды при свете дня… Была у меня такая подруга. Когда играла в покер – пусть даже все карты у нее на руках – все равно орала «пас!» и убегала прочь от круглого стола. Ни азарта, ни смелости. Как будто, если дерзнешь, если покусишься на большее, накажут. Почему ты вечно тише воды, ниже травы? Почему отказываешься думать? Зачем ведешь себя глупее, чем можешь?