Я смотрела на друга во все глаза.
– Мне сейчас надо побыть одному. Увидимся завтра, хорошо? – наконец выдавил Смеющийся.
– Да что случилось-то?!
– Не беспокойся об этом. – Он встал и недвусмысленно поднял с тумбочки мой рюкзак.
Я нахмурилась, не спеша подниматься:
– Слушай, Дахху, опять ты темнишь. Чуть не помер – и все равно темнишь. Выключай уже свой романтичный образ непонятого ученого. Что на сей раз? Ты опять записался на какой-то ритуал? Вляпался в новую загадку? Бокки хотят обратно в твое тело? В чем беда?
– Никакой беды. Я занят исключительно историческими вопросами, а они, как мы знаем, тебя не очень интересуют.
Дахху потянулся к моей руке, но в последний момент передумал и схватился за рукав летяги… И недвусмысленно потащил к выходу из пещеры.
– Но меня интересуешь ты! Чтобы у тебя все было нормально! – расстроилась я.
Не отвечая, эта озверевшая оглобля в полосатом шарфе – странная ипостась моего друга – выставила меня за порог и посредством дубовой двери отрезала от пещеры.
Пока я стояла, обалдело разевая рот – возмущенные слова необходимого градуса никак не находились, – дверь снова приоткрылась:
– Тинави, на всякий случай: больше ни с кем не целуйся в ближайшие дни.
– ЧТО?! Да я тебе по секрету… А ты…
– Вообще с людьми поменьше контактируй, сезон вирусов, – почти прошептал Дахху.
Дверь захлопнулась окончательно.
– Зашибись я тайну летяги раскрыла… – проворчала я.
Помялась на пороге еще немного и, чувствуя себя полной дурой, пошла домой.
Часть III
Пустота проникает в Шолох
Санация
В Лесном королевстве вы встретите три разновидности гоблинов. Во-первых, гоблины грязевые, которые давно обжились в Шолохе в роли лавочников. Во-вторых, кобольды, нанимающиеся на работу к фермерам в сенокос. В-третьих, гоблины коблинау – великие мастера золотоносных руд, те, кого так ценят и ненавидят в нашем Казначействе.
Утро пятницы выдалось на редкость мрачным и дождливым.
Всю ночь лило, и городские улочки – те, что на отшибе, – буквально плыли, истекая глиной и песком, как кровью. Центральные проспекты, искромсанные косохлестом, сдерживали натиск стихии. Но вот реки… Шесть шолоховских рек чуть не затопили наш прекрасный город. Свинцово-серые воды Нейрис хищно вгрызались в мрамор набережных, а узенькая, обычно игривая речушка Арген то и дело захлестывала Верхний Закатный Квартал, немилосердно набрасываясь на ни в чем не повинных лавочников. Темно-синие тучи ходили так низко, что цепляли шпиль Башни магов. Платаны на аллеях раскачивались, шквальный ветер срывал вывески гостиниц; и даже ундины, эти оголтелые девицы, не спешили резвиться в гребнях реки.
Дождю, казалось, не было конца. Он уничтожил лето в полприема, он отлупил столицу по щекам, – и, ненасытный, все лил,
лил,
лил…
Мы с Полынью встречались у дверей Иноземного ведомства.
Я спрыгнула со случайного перевозчика (Патрициус прислал мне голубя, что, мол, слишком ценит свое здоровье, чтобы вылезать из дома в такую погоду. Лучше с дочками порисует про «Езжай и Стражди») и, укутавшись в летягу, взбежала по скользким ступеням к Внемлющему.
– Ну и погодка! – перекрикивая ветер, пожаловалась я.
– Будем считать, на счастье.
Полынь протянул мне берестяной стаканчик с кофе – благоухающий и ледяной. Но не успела я взять напиток, как нас цапнул резкий порыв ветра, – и стакан, расплескивая ароматную тьму, попрыгал, кувыркаясь, по всем шестидесяти ступеням министерства.
– Э-э-э…. Тоже на счастье? – протянула я.
– Однозначно, – строго кивнул Полынь.
Мы вошли в Иноземное ведомство.
– Вяжи гужи, пока свежи! – Громогласный бас мастера Улиуса приветствовал нас, как труба. – Вместе тошно, а врозь скучно, что, вернулись, мои сиротинушки?
Рыжебородый толстяк сидел в глубоком кожаном кресле и обеспокоенно косился на стопку документов, высящуюся перед ним. Видимо, новые дела для департамента. Много, ой, много. Кому с ними разбираться, как не нам?
Я почувствовала странный азарт… Хм. Наверное, пора мне завязывать со своим вечным «не знаю, кем хочу стать». Хочу стать – хочу быть – Ловчей. Сегодня и всегда. Однозначно!
– Приветствую, мастер. – Полынь кивнул шефу. И с жадностью, многократно превосходившей мою, облизнулся на изумрудные папки.