Бородач расхохотался, захлопав себя по коленям.
– Ой, не могу, Ловчий! Сколько собака ни хватает, а сыта не бывает! Нормальные люди после гонки за Генеральством отпуск берут, отсыпаются, а ты…
– Мне на сон вполне хватило времени в тюрьме, – хмыкнул Полынь.
– Что же, кому тюрьма, а кому и добрый домок?
– Ну, добрый – это вряд ли… – Куратор машинально потер запястья, где под браслетами все еще краснели следы от гластер-кохских железных скоб.
Они с мастером Улиусом еще немного поперекидывались репликами – почти дружескими, тугими, как мячики для тринапа. Наконец в коридоре пробило десять утра – об этом разом возвестили все ходики, расставленные по ведомству тут и там (и это не считая гонга в центральном холле), и тогда мастер Улиус спохватился о формальностях.
Начальник официально протянул мне руку:
– Добро пожаловать домой, Тинавушка!
Я почувствовала, как колотится сердце в приятном волнении. И тотчас с проклятьем отдернула руку. Затрясла ею, неверяще глядя на рыжего толстяка. Полынь удивленно покосился на меня. Улиус поднял брови и снова – безмятежно – повторил жест приветствия.
Я тяжело сглотнула.
Я протянула свою вспотевшую ладонь ему навстречу.
И вот опять!
Кто-то – что-то – пыталось проникнуть в меня сквозь рукопожатие главы Ловчих.
Неприятный сухой холодок навалился на пальцы, пощипывая кожу, пытаясь выдуть, высвистеть себе путь внутрь. Будто тысячи крохотных пинцетов отдирают от тебя кусочки в надежде прокрасться сквозь свежие дырочки. Будто странная межзвездная тишина увидела в тебе интересный образчик для опытов и теперь хочет разодрать на куски – четко, хирургически, безэмоционально.
Меня такое категорически не устраивало.
Я со сбивчивым «Извините!» метнулась в коридор.
Добежала до поворота, прижалась спиной к стене, отдышалась и досконально осмотрела руку: все в порядке? Успела?
Дверь кабинета хлопнула, и ко мне подскочил взъерошенный Полынь:
– Что случилось?
– Руку! Ты пожал ему руку? – вдруг взбеленилась я, цепляясь за Ловчего. Подтянула его ладонь к носу, начала внимательно осматривать, едва ли не нюхать.
– Тинави! – опешил Внемлющий. – Ты с ума сошла?
– Точно не трогал его? Обещаешь?
– В чем дело, ты можешь объяснить?
– Нет… – прошептала я. – Пожалуйста, пойдем отсюда, Полынь.
Ловчий непонимающе нахмурился, глядя на то, как меня бьет крупной дрожью. Щеки мои раскраснелись, глаза потемнели, зубы выбивали чечетку.
– Слушай, но ведь нас вот прям щас едва восстановили! Уйти будет как минимум недальновидно.
Я громко шмыгнула носом и, кажется, приготовилась рыдать. Он подпрыгнул.
– Запрещенный прием, малек! Так, ладно. Я перенесу встречу, жди меня внизу.
– Нет! Не подходи! Не приближайся! – Я вцепилась в кураторскую хламиду так, что ткань треснула под моими пальцами.
Вдоль коридора начали открываться двери кабинетов, оттуда – высовываться любопытные лица сотрудников. И тотчас – шепоты, шорохи, по всему этажу взбудораженные перемигивания – «смотрите, этот вернулся».
Полынь различил в общей массе чей-то восторженный писк «Я за автографом!» и ощутимо содрогнулся.
– Понял. Бежим!
Подхватив меня под локоть, он рванул на первый этаж, потом – к выходу. На ходу черкнул записку Улиусу.
На площади Полынь остановил кэб, страшно качающийся на ветру, и буркнул вознице:
– Поместье Внемлющих.
Пока мы ехали, я уткнулась лбом в стекло и бездумно пялилась на свою руку, пытаясь понять, что же меня так неуместно скособочило.
А деревья за окном гнулись, гнулись, ветками хлестали по земле.
Ненастье разгоралось.
Впрочем, в поместье жизнь кипела, несмотря на непогоду.
Глава Дома Внемлющих – эффектная ведьма со звонким именем Монета – устроила тут пансион для магических талантов.
Круглый год и круглые сутки родовое гнездо Полыни бурлило ворожбой юных дарований. Старшие члены рода не отставали: изобретали разнообразные диковинки на грани волшебства и техники.
Из-за этого масштабного беспрерывного бедлама многие представители Дома предпочли съехать куда подальше и заезжали в поместье только по праздникам. Или как Полынь – чтобы устроить выволочку ненормальной подруге.
– В последние дни ты что-то курила? – Куратор усадил меня на стул с жесткой спинкой и устроился напротив.
– Я никогда не курила.