Оконную раму я пересекла своим привычным макаром… То есть споткнулась и кубарем прокатилась следующие несколько метров.
Встала, отряхнулась и, не оглядываясь, ушла.
Ночью набережная Доро напоминала слоеный пирог.
Перечисляю снизу вверх: маслянистая гладь реки – плотная, сладкая; выше – хрусткие крекеры мозаики и шоколад кованых решеток; потом – щедрый бисквит из воздушных древесных крон, между которыми богатые особняки ласкают взор зефирными нотами.
И, в довершение, – вензеля флюгеров карамельными завитушками.
Я тихо шла вдоль воды.
Магические сферы уличных фонарей, оранжево-желтые, бросали узкие длинные тени мне под ноги, будто умоляли остаться в круге света, не идти вперед. Но снова и снова я вступала в чернильную тьму меж фонарями – бархатную, волнительную, обещающую томную неизвестность.
Нет, в такую ночь нельзя идти домой. Я там запутаюсь, я там совсем свихнусь.
Поколебавшись с минуту, я отправилась к ближайшему двору перевозчиков.
Кажется, не меня одну живопись мироздания не отпускала в кровать: на улицах бродили люди – кучками и поодиночке. Те, что в компаниях, были громкие, веселые, с хитрыми взглядами и той бесшабашностью в жестах, что неминуемо приводит к битой посуде, украденным лодкам и сорванным с чужих губ поцелуям. «Солисты», напротив, держались сдержанно, но глазами так и шарили туда-сюда в поисках приключений.
– Пятиречье, – сказала я сонному кентавру. – Лазарет.
– Подрались? – спросил он, даже не глядя на меня. – Шов наложить хотите?
– Что? Небо голубое, нет, конечно!
– А голос такой грустны-ы-ый… Ночью Лазарет закрыт, леди.
– Знаю.
Мы поехали.
Корпус принца Лиссая располагался сбоку от главного здания Лазарета.
Все окна были темны – кроме одного, на высоком втором этаже. Я потопталась на месте, оглянулась, а потом решительно полезла на разлапистый дуб напротив корпуса, метрах в десяти от здания.
Очень удобное это дерево – дуб. Ветви чередуются, как ступеньки, поднимайся себе в удовольствие, подглядывай за принцами крови сколько влезет!
Помнится, в детстве у меня даже был целый древесный домик на дубе… Как и у ста процентов остальных шолоховских детишек: что не отменяло, а, напротив, прибавляло счастья.
Только я устроилась подле вороньего гнезда, умиротворенная, и обратила светлы очи в сторону окошка Лиссая, как кто-то громко зашипел внизу:
– А ну брысь оттуда!
– И не подумаю! – горделиво ответствовала я.
Меж тем Лиссай в своем окне – безо всяких штор – задумчиво стоял у мольберта. Травяной холст перед принцем светился зеленым цветом. Рука Его Высочества безвольно свисала, и с широкой художественной кисти капала, быстро капала на пол краска. Даже издали я чувствовала, как принц холодеет от пронзающей его неуверенности: а вдруг не смогу? Вдруг получится чушь, не дастся картина?
Человек внизу с тяжким вздохом полез на дерево, шаг в шаг повторяя мой недавний маршрут.
– Тинави! – сурово возвестил Полынь, плюхаясь на ветку рядом. – Я не шутил, сказав, что слежу за Его Высочеством и вашим с ним не-общением.
– Если ты не заметил, я ни с кем не общаюсь. – Я развела руками. – Сижу себе на дубе. Загораю. Лето на дворе.
– В полночь загораешь? – Он вскинул брови. – Это прямо-таки возмутительно неудачная отмазка, малек!
Лиссай в окне вдруг повернулся в нашу сторону и чуть наклонил голову, будто прислушиваясь. Лис – он и есть лис. Хитрости, правда, недосыпали. Но рыжина, и шерстка, и взгляд – всегда начеку. Пахнуло жасмином, и сердце мое зыбко екнуло…
Мне кажется, не из-за Лиссая даже. Из-за той магии, которая в нем живет.
Полынь как-то так интересно и неуловимо сменил позу, что закрыл мне собой окно.
– Я понимаю, что принц кажется тебе интересной пассией… – проворчал Ловчий. – Но я не собираюсь в первый же день предавать доверие Ее Величества Аутурни.
Я закивала:
– Догадываюсь.
– Тогда зачем ты пришла? Проверяешь, хорош ли я в своей работе?