Анте зевнул и наконец-то сел. Почесал нос, прокашлялся, пригладил волосы. Человек человеком.
– Я готов, – кивнул он, нашарив под диваном лаковые туфли.
Он-то готов. А вот Пустота оказалась не готова, как мы вскоре выяснили.
Под моим пристальным взглядом Анте долго тряс сухую ладошку Пионии. Старушка по-доброму улыбалась, ее тонкие пальчики цвета фарфора безропотно лежали в большой ладони маньяка.
– Не идет, – наконец нахмурился Анте.
– Что не идет? Пустота не идет?
– Да. Я чувствую ее присутствие в милостивой госпоже, – галантный поклон, – но она не хочет захватывать меня.
– Ну а вы защиту ослабили? – Я нетерпеливо глотнула еще сбора.
Уже третий берестяной стаканчик за утро. Ах, хорошо быть любимицей хозяйки! Жаль, у нее не кофейная лавка, конечно.
– Ослабил. Безрезультатно.
Краем глаза я зацепила отражение маньяка в одном из круглых металлических амулетов, украшавших телегу лавочницы. Картинка искажала Анте: нос получился огромный, длинный, как у волшебного бузинного народца – того, носы чьих представителей растут от лжи.
Хм. Неужели Анте струсил и просто не хочет пускать Пустоту, прикрываясь якобы ее «нежеланием»? Печально. Вчера мне показалось, что он предложил провести эксперимент на себе вполне искренне. Ну как – искренне. Он же понимает, что, пока не поможет нам, Дахху не приступит к возвращению драконьего яйца. А надежда на восстановление баланса со всеми сопутствующими ништяками – это, наверное, самое главное для Анте.
– Я не лгу! – почти выплюнул Давьер, скользнув взглядом по разочарованной усмешке на моих губах.
– Конечно. – Я пожала плечами. – Я сейчас проверю все сама, не волнуйтесь, пожалуйста, в вашем возрасте это вредно.
Пиония лукаво блеснула глазами, поправила рюши на чепчике и протянула руку уже мне:
– Ах, знал бы мой сыночек, что я тут всем руки пожимаю, свят-свят бы за мою распутную душу весь день молился! – посмеялась она.
Сын Пионии был саусберийским архиепископом. А в Саусборне хранителей чтят, как непрегрешимых богов, очень канонично, очень строго, обрядово и, я бы сказала, беспощадно. Куча догм ограничивает паству верующих. И догмы эти по большей части сводятся к тому, что усложняют людям жизнь. Например, рукопожатие с незнакомцем считается неприличным.
Впрочем, знай сын Пионии, что его матушка не какого-то чужого дядьку трогает, а самого Теннета – может, и смилостивился бы… Не знаю.
Я протянула Пионии руку.
На душе снова стало жутко из-за близости Пустоты. Я выдохнула и мысленно попросила:
– Унни, дай мне провести этот эксперимент, пожалуйста.
Энергия заурчала, как сытая кошка, и… осталась на страже.
– Унни! – насупилась я.
В ответ лишь легкий плеск ручьев вселенной.
– Пожалуйста. Тебя ж спасаем, дурында. Разве хочешь быть съеденной какой-то там Пустотой, а?
– Ох-ох! – сказал в голове голос Дахху.
После этого что-то внутри меня зашипело: будто водой плеснули на жаркий камень. Энергия бытия отступила.
Я смело зажмурилась, однако Пустота, завозившаяся было иголочками, так и не рискнула заползти в меня.
– Вот прах. – Я выругалась. – Не идет.
– А я вам что говорил! – Давьер почему-то обрадовался.
– Наверное, все равно остерегается, – предположила я.
– Или уже успела поделиться. Она же не амеба, чтобы делать это бесконечно. Должен быть предел.
Я хотела скорчить умную, сосредоточенную физиономию, но вместо этого зевнула, чуть не вывихнув челюсть.
– Деточка! – ахнула Пиония. – Да в твоих мешках под глазами можно детей прятать! Ну что ж ты так себя не жалеешь!
– Спасибо, госпожа Пиония, все нормально. Я не только себя, я и остальных не жалею… – вздохнула я.
Анте глубокомысленно поддакнул, видимо, все еще недовольный ранней побудкой.
– Сколько дней, говорите, вы уже чувствуете беспричинную тоску?
– Три дня, милая.
– Вы кого-нибудь касались за это время?
– Конечно, милая. Я, когда каждый стаканчик передаю, стараюсь чуть-чуть коснуться человека. Ободрить его, утешить, похвалить этим – кому что надо. Касания лечат, что бы ни говорил мой дурашка-сынок.
– Можно мы к вам еще раз вернемся сегодня? Уже втроем. Не надоедим?
– Что ты, душенька! Я вам всегда рада, жизнь мою скрашиваете, молодые да веселые! – и Пиония легонько шлепнула узорчатым полотенцем задремавшего ослика.
Ибо тот уже начал слегка подрагивать на всхрапах, что нарушало равновесие шаткой башни берестяных стаканов – гордости чайной телеги.