– Подожди меня здесь, пожалуйста, обратно тоже с тобой поеду, – попросила я, когда мы прибыли в Пятиречье.
– Конечно, мадам! Вы только от этих чумных чего плохого не подцепите, я болеть не хочу!
Я дружелюбно похлопала его по крупу на прощанье и, уже отойдя, поняла, что это было как-то неприлично.
Переборщила…
Когда я зашла в нужную палату, мужчина, моя «жертва» (не клиентом же его называть?), мирно спал.
Я присела рядом и открыла выданную Полынью папку, чтобы проверить детали.
Больного звали Аверик Кирстен, он был уроженцем Республики Острого Пика, что на самом западе Лайонассы. Аверик работал по контракту в Шолохе, в Башне магов. Последнюю неделю господин Кирстен «прогулял»… Задним числом коллеги узнали, что его увезли в Лазарет с острым приступом трясухи.
К сожалению, трясуху в Шолохе лечить не умеют.
Наши лекари могут многое – вон, меня после взрыва собрали, но… Главную роль в процессе лечения играет сам больной. Он должен обладать магией, уметь черпать унни из мира вокруг и хотеть выздоровления.
А те, кто пал жертвой трясухи, ничего не хотят.
Трясуха превращает человека в безумца, у которого есть лишь два состояния: он спит или он бьется в приступе. То есть безобразно катается по полу, вращает глазами и изрыгает проклятия с «предсказаниями». Я взяла слово «предсказания» в кавычки, хотя некоторые верят, будто больные трясухой вещают от имени хранителей.
Но это, конечно, чушь. Ни один уважающий себя хранитель такой ерундой заниматься не будет, как бы вы к богам не относились.
Мы в Лесном королевстве любим богов-хранителей, но без пиетета. Для нас хранители – такие же дети мира, как и мы. Просто сильнее. И вечно молодые. Строгие старшие братья, герои сказок, которые вынуждены сталкиваться с вполне людскими проблемами.
А вот скальникам, например, хранители не нравятся. Северные люди видят в них богатых, но недалеких отпрысков Незримого Бога, порхающих по Вселенной, как мотыльки.
В Кнассии хранителей и вовсе ненавидят за то, что они покинули Лайонассу и оставили нас на произвол судьбы; за то, что не отвечают на молитвы, не являют чудеса и сами не являются давненько. Кнаски любят грозу – и знаете почему? Потому что верят, что гроза – это гнев Непостижимого Отца, который наказывает своих детей-хранителей, метая в них молнии, лишая силы. Мы в Шолохе говорим «прахов прах!», а кнаски – «чтоб тебя хранило!».
В любом случае, версия про «божественную» трясуху никуда не годится. Трясуха – это болезнь, не дар свыше. Болезнь, которую мы не умеем лечить. Она приходит, когда вздумается, и уходит – обычно через год-два.
Поэтому, если человек заболел трясухой, он получает страховку от работодателя и гарантию предоставления ему места после выздоровления. Для этого меня и позвали.
Как Ловчая я должна подтвердить, что Аверик Кирстен действительно болен. Мне нужно сидеть у койки Аверика до тех пор, пока я не стану свидетельницей приступа – но не больше трех часов.
Я захлопнула папку, откинулась в кресле и прикрыла глаза. Что ж, Аверик спит – вот и я посплю.
Если у него начнется трясуха, проснусь не только я, а вообще весь этаж, так что совесть моя чиста.
– Тинави, я не помешаю?
Секунды три я осознавала эту фразу, позволяя ей так и эдак побултыхаться на волнах задремавшего сознания. Но потом фразу вынесло на беспощадный берег разума. Я очнулась.
Аверик все еще мирно лежал в кровати. Зато надо мной стоял мальчишка: взлохмаченный, худенький, но притом щекастый Карл. С глазами круглыми, как у совы.
Он, кажется, собирался потрогать меня за плечо, но никак не мог решиться, поэтому физиономия у него была уморительная: губы поджаты, брови сведены, во взгляде паника. Зеленая больничная рубаха придавала зрелищу колорита.
– Хей, – сказала я. – А ты тут что делаешь?
– Гуляю. – Он расслабился, увидев, что я ожила, и пожал плечами. – Они разрешают мне бродить, где вздумается. Ну, кроме операционных. Мне осталось в Лазарете два дня, поэтому я вроде как уже не совсем больной.
– Два дня? Лекари нашли твою семью?
Карл потупил взор и осторожно присел на краешек кровати – стульев, кроме моего, в палате не было.
– Нет. Меня отдадут в детский дом. – В голосе мальчика слышались тщательно скрываемые слезы. – Никто не пришел по объявлению в газете.