У дяди Пини в Лубнах был родственник – один из самых почтенных и уважаемых жителей этого города богач Нахман Каган. Он решал в общине всё. Побывав после Белой Церкви в Переяславе, Шолом с письмом от дяди Пини предстал перед реб Нахманом, был, как водится, проэкзаменован на знание Торы и Талмуда, и оставшийся довольным учёностью молодого, слишком молодого, но из хорошей семьи, претендента Нахман Каган благословил его, и по местечку пошли толки: новый кандидат в раввины – ах и кандидат! молод, но как учён, заткнёт за пояс не только местного раввина, а ещё и трёх таких, словом, птица редкостная, чудо из чудес, надо брать, крепко держать и не выпускать из рук.
В тот же день Шолом, по рекомендации реб Нахмана, нанёс визит ещё полдюжине местных заправил и в ближайшую субботу выступил в синагоге с вдохновенной речью по-русски (казённому раввину положено выступать по-русски), пересыпанной цитатами из Библии, притчами и аллегориями. 21 декабря 1880 года он был избран всей общиной единогласно, не получив ни одного чёрного шара.
На должности казённого раввина Шолом пробудет два с половиной года, стараясь не только выполнять обязанности чиновника, но и, пользуясь своим положением, сделать хоть что-нибудь полезное для общины: собрать деньги на открытие больницы, убедить лубенский кагал, что ему более нужна не новая синагога, а школа для детей из бедных семей.
И конечно, будет писать: публицистику на древнееврейском, романы и драмы на русском, рассказы на идише. Собственно, первое печатное выступление Шолом-Алейхема – небольшая корреспонденция – относится ещё к 1879 году, когда он жил у Лоевых. Она была напечатана в варшавской газете «Хацфиро» («Рассвет»). В 1881–1882 годах, будучи казённым раввином, Шолом писал много статей, в основном по вопросам воспитания, преподавания и военной службы, и рассылал их во все гебраистские газеты. «Только “Гамейлиц” напечатал два-три моих “произведения” с примечанием редакции мелким шрифтом: “Слог твой хорош. Услаждай нас дальше своей речью”. И я принялся писать статейки на древнееврейском языке пудами, целыми вагонами, но никого моя речь не “услаждала”, уж не знаю почему!» [45]
Отчего Шолом взялся за публицистику? По-видимому, положение госслужащего, да ещё чиновника не последнего ранга, всё ж таки обязывало к некоей строгости мысли и письма и к определённому гражданскому пафосу. Но не только поэтому: теперь его писательский талант выливался в письмах к Ольге, которой Шолом писал постоянно, хоть на первых порах – безответно и безнадёжно. Со временем Шолому удалось исхитриться и найти возможность, чтобы его письма попадали Ольге прямо в руки; и Ольга втайне от отца отвечала на них.
Сколько за трёхлетнюю разлуку Шолом написал писем возлюбленной, неизвестно. Неизвестно и их содержание – переписка влюблённых касается только их двоих и больше никого. Но, как водится, писательскому таланту всё на пользу. Критики говорят, что при всём жанровом многообразии творчества Шолом-Алейхема – десять только опубликованных романов, двадцать пять пьес, несколько десятков стихов, множество литературно-критических статей, фельетонов, памфлетов, очерков, корреспонденций – он остаётся в литературе прежде всего мастером рассказа, а из сотен его рассказов наиболее удачны и художественно совершенны те, что написаны в форме писем-монологов. Из таких отдельных рассказов состоят циклы (или повести, как считают некоторые исследователи) «Менахем-Мендл» и «Тевье-молочник» – лучшее, что он создал.К концу второго года работы казённым раввином Шолом перешёл на идиш. Древнееврейский язык, на котором он писал до сих пор, всё меньше его устраивал – по разным соображениям. И писателей гебраистских, как он увидел, было чересчур много: не протолкнуться; и сам язык – библейский, неживой, устаревший – не отвечал его уже чётко осознаваемой к тому времени потребности писать просто, иронично, разговорным языком, что называется, «для народа» (теперь, когда есть литература массовая и литература высокая, эта формулировка может восприниматься не так, как во времена Шолом-Алейхема, однако в ту эпоху «писать для народа» совсем не значило «делать коммерческий продукт», массолит только-только зарождался, и большие серьёзные писатели, такие, как Толстой, Горький, Короленко, ничего плохого в том, чтобы писать на народном языке и для народа же, не видели). «В то время (1883) появилась еврейская газета, первая газета на разговорном еврейском языке (“Фолксблат” Александра Цедербаума), и так как русские издания отказывались печатать мои “романы” и “драмы”, а статьи на древнееврейском языке тоже никого не услаждали, то я попытался забавы ради написать что-нибудь на разговорном языке, на языке Менделе Мойхер-Сфорима, книга которого попалась мне тогда на глаза. И, представьте себе, “Фолксблат” ухватилась за меня, и редактор Цедербаум собственноручно написал мне письмо, в котором просил (понимаете – просил!), чтобы я писал ещё. С того времени я стал помещать фельетоны в “Фолксблат”, и чем больше я писал, тем чаще меня просили присылать свои фельетоны» [46] .