Но из его письма к друзьям, вот, например, к Дубнову, можно узнать о том, что переживал Шолом-Алейхем в тот момент, и, кстати, о некоторой, далеко не литературной подоплёке этой травли: «Ваше открытое письмо получил. И рецензию Вашу в “Восходе” (июль) читал. Вы – единственный писатель, сочувственно и гуманно относящийся к бедному жаргону. Трудно выразить Вам ту искреннюю благодарность, которую я должен был выразить Вам. Я переживаю нынче столько гонений и несправедливых нападок на меня и на жаргон, с которым почему-то связали моё имя, что не могу не радоваться от всякого доброго слова. В особенности мне достаётся от одного психопата, забравшего в свои нечистые руки единственный “Народный листок”, который обращен им теперь в клоаку для излияния помоев по адресу жаргона и его адептов-поклонников, в особенности по моему адресу, после того как я – что бы Вы думали? – отказал этому проходимцу в ссуде 6000 рублей! С того самого момента и начинается его поход против меня и жаргона (несчастный, ни в чём не повинный жаргон!). И Вам нужно видеть, как издатель (он же фактический редактор) жаргонной газеты кричит в каждом номере: “Долой поганый жаргон!” Вот геройство! Но это бы ничего. Чтобы окончательно подорвать авторитет жаргона, он в передовых статьях, в фельетонах, в политической и иностранной хрониках повествует читателям о том, что Шолом-Алейхем-де курит десятирублёвые сигары и подкупает своих критиков (в том числе и Вас, конечно) для рекламирования своих произведений, и т. п. грязь, которую повторять стыдно. И это всё – в единственном органе для массы! Удивительно, как, однако, моя “Библиотека” так быстро и с таким успехом разошлась в народе; а отзывы и сочувствие людей искренних придают мне силу и бодрость бороться против явной несправедливости двумя путями: презрительным отношением ко всякой сволочи и энергичным стремлением вперёд, распространяя полезные книги в массе. Ваше замечание относительно существенного пробела в “Библиотеке” – исторических популярных статей – принял к сведению с душевной признательностью. Преданный] Вам С. Рабинович» [63] .
По читателям «Фолксбиблиотек» действительно расходился хорошо: только в январе 1889 года по подписке было разослано две тысячи экземпляров, и подписка продолжалась.
В 1888 году от рака пищевода умер отец. Шолом-Алейхем посвятил его памяти книжку «Венок цветов» – сборник стихотворений в прозе «на манер Тургенева и Ги де Мопассана». А отец в завещании говорил: «Мой дорогой сын, бог одарил тебя умом и талантом больше, чем остальных моих детей… Что мне сказать, сын мой? Нет такой вещи на земле, которую ты бы не знал. Потому шагай по той дороге, которую сам избрал…» [64] Уехав из Переяслава, ни об отце, ни о братьях-сёстрах он не забыл: писал, помогал деньгами; когда мог, приезжал. Вевик Рабинович вспоминает, как в 1885-м, когда ему и младшему брату Берлу пришла в голову мысль перевезти отца из Переяслава к себе в Бердичев, Шолом прислал отцу денег на переезд, а потом и сам приехал, чтобы присмотреть ему квартиру и договориться о помощи.
В том же, 1888 году, Шолом-Алейхем съездил в Одессу, чтобы наконец-то лично представиться Мойхер-Сфориму – «дедушке еврейской литературы», как назвал он его (а себя – его литературным «внуком»). Это обращение – «Дедушка» – привяжется к Мойхер-Сфориму в еврейской литературе, станет его прозвищем.
Надежда Абрамович, дочь Мойхер-Сфорима, вспоминает: «За окнами проливной дождь, и никому в голову не приходит мысль, что кто-то может к нам прийти в такую погоду. Вдруг – стук в дверь. Сестра побежала открывать. Все глаза устремились ко входу. На пороге показался человек среднего роста. Он сбросил с себя промокшее пальто и шляпу, положил их на стул, стоявший у входной двери, и застыл, вперив свой взор в отца. Внешность незнакомца всех нас поразила. Его красивый лоб был чуть прикрыт волосами каштанового цвета, большие синие глаза блестели за стёклами пенсне в золотой оправе, обаятельное лицо привлекло внимание всех присутствующих. Он нас очаровал.
– Шолом-Алейхем, – сказал незнакомец.
– Алейхем шолом, – ответил отец, не отрывая глаз от газеты» [65] .В 1889-м рождается первый сын – Миша (Михаил), долгожданный наследник. Семья расширилась – теперь они живут в большой, богато обставленной квартире на Елизаветинской улице, 8, у них отличная дача в сосновом лесу в Боярке под Киевом. («Бойберик» будет называться Боярка в его текстах, как Киев Егупцем.)
Соломон Рабинович занимается куплей-продажей, Шолом-Алейхем сидит пишет. («Ведь я всего лишь грешный человек, да к тому ж только наполовину писатель, вернее – полукупец, полуписатель, как это водится у евреев» [66] ). Во второй том своего «Фолксбиблиотек» он хочет дать ещё один роман о еврейском таланте, на этот раз певце – Переле. Роман «Переле» – «полгода труда и несколько лет жизни» – будет тоже переписан пять раз («перемыт в пяти водах») и войдёт в «Фолксбиблиотек» под названием «Иоселе-соловей». «Никогда я ещё столько не трудился над произведением, тщательно обрабатывая его со всевозможных сторон, – скажет он в письме к Дубнову. – Характер нового моего романа – лирический; при всей моей наклонности к весёлому юмору у меня при нынешнем нашем социальном положении не хватает духу юродствовать, тем более что в жизни, которую я описываю, я нахожу, откапываю такие перлы, как Perele или Rochele в “Стемпеню”. Кстати, “Стемпеню” печатается теперь в немецком переводе во львовском “Израелите” [67] .