По сравнению с другими квартиру Шолом-Алейхема почти не тронули: погромщики только выбили окна и попытались взломать двери. Но то, что Шолом-Алейхему, Ольге Михайловне и их детям довелось в эти дни увидеть и пережить, подталкивало к единственному решению: надо уезжать из страны. Хотя бы ради детей.
Еврейская эмиграция из России была массовой. После первых погромов 1881 года и до 1914 года только в США из России эмигрировало миллион пятьсот пятьдесят семь тысяч человек.
До конца ноября Шолом-Алейхем ещё в Киеве: заканчивает дела, решает вопросы с имуществом и множество других, связанных с отъездом. В конце года семья Рабинович уезжает за границу, по дороге Шолом-Алейхем выступает с чтением своих произведений в городах Западной Украины и Польши: во Львове, Кракове, Черновцах, Тарнополе, Перемышле, Злочеве, Бучаче, Бродах, Тарнове, Каломее. Отныне такие выступления станут основным источником дохода его семьи. Его принимают восторженно, за несколько дней раскупают билеты, чтобы увидеть и услышать любимого писателя: вот он, оказывается, какой. На вечерах он читал и недавнее: написанный в 1901–1902 годах цикл рассказов «Весь Бердичев» (в 1910-м он будет переименован в «Новую Касриловку») – и совсем новое: только что законченные «Картины погрома», сорок два письма о недавних «кровавых днях».
В январе 1906-го семья ненадолго оседает во Львове, живут на улице Котлярской, 1 (угол со Шпытальной; теперь там тоже висит мемориальная доска). Дальше – в глубь Европы: Шолом-Алейхем посещает Вену, совершает поездку по Румынии, выступает на вечерах, которые организовывают ему студенты-евреи в Швейцарии, Франции, Бельгии. В июне 1906-го Шолом-Алейхем с женой и младшим сыном (остальные дети уже более-менее большие и остались доучиваться в гимназиях кто где) по приглашению английских сионистов добираются аж до Британии: Лондон, Манчестер, потом Лидз. Куда дальше? Дальше – за океан.
Ш олом-Алейхем, Ольга Михайловна и младшенький прибыли в Америку на пароходе 20 октября 1906 года. Собственно, американские импресарио звали его давно, почти год, но он всё не решался: Америка – это как-то уже совсем эмиграция, а он оставался российским подданным и паспорт менять не желал – все его родные, и мёртвые, и живые; его читатели и его персонажи – там, в России, в «черте»; и вообще – «Если что-то мешает мне эмигрировать, то это несчастное положение 6–7 миллионов обездоленных людей. Глядя на них, моё сердце обливается кровью…» [84] В Европе, пусть и Западной, какая-то связь с Россией, с обездоленным народом ещё ощущалась, а в Америке… Америка очень далеко.
И всё же он решился. «Король еврейской сцены» Яков Адлер ставит его новую пьесу «Последняя жертва, или Кровавые дни», другие – из газет и разных обществ – обещают полные залы на выступлениях: надо ехать.
Америка и обманула, и не обманула. Ему действительно устроили триумфальные гастроли, залы на его вечерах были переполнены, его буквально носили на руках: «<…> делегации, без конца делегации и интервью, дельцы, люди бизнеса. Обещают золотые горы» [85] . Из Шолом-Алейхема делали новую звезду. В Европе и, понятно, в России он с таким не сталкивался: там тоже его встречали более чем горячо, но на этих встречах с читателями он всё же ощущал себя писателем, а не эстрадным артистом, комиком. Америка уже вовсю жила по законам шоу-бизнеса, и Шолом-Алейхему мягко, но настойчиво указывали, что читать, а чего не нужно, как себя подавать, что говорить зрителю вначале, а что – при прощании.
То же самое было и с его пьесами на американской сцене. «Последняя жертва» так и не была поставлена («Ни на какие уступки я не пойду, ни в чём не уступлю американскому вкусу в ущерб законам подлинного искусства» [86] ) и нигде не напечатана – а потом вообще потерялась, не найдена до сих пор. Другие две: «Подлец, или Шмуэль Пастернак» – переделанный «Якнехоз» – и «Еврейские дочери, или Стемпеню» – инсценировка одноимённого романа – хоть и собрали полные залы, были встречены газетной критикой даже не холодно – в штыки. Шолом-Алейхем не драматург, писали в газетах, сцена ему противопоказана, в его пьесах мало действия и слаба интрига, ему нечем держать зрителя, пусть пишет свои рассказы. Обиднее всего, что его били его же оружием: «Многие годы назад Шолом-Алейхем учинил суд над Шомером, а теперь надо его судить… Когда-то он играл какую-то роль в еврейской литературе, а теперь он ничтожно мал. Фигуры его пьес незначительны…» [87]
Сложно выдержать такой удар, и Шолом-Алейхем сжёг пьесу «Давид, сын Давида», над которой работал неделями, сжёг пьесу «Новая жизнь» и пьесу «Куда» тоже сжёг. Последнюю он попытался ещё предложить во МХАТ, написал Станиславскому, но ответа не получил, и вот – в огонь. Прожив в Нью-Йорке восемь месяцев, уничтоженный американской прессой, Шолом-Алейхем в июне 1907-го возвращается с семьёй в Европу и оседает в Женеве. Он по-прежнему много пишет и много печатается в газетах Варшавы, Петербурга, Вильно и… Нью-Йорка (что делать – там хорошо платят). Написанный в Америке и для Америки роман «Потоп» – тот самый, о русской революции и революционерах – публикуется в газете «Вархайт» («Правда»). И – назло всем – Шолом-Алейхем продолжает писать пьесы: «Люди», «Клад». Последняя, в которой наконец нашла своё художественное воплощение его детская мечта о кладе, – самая любимая, самая лучшая в его глазах: «От всего сердца верю, что настанет время, когда “Клад” будут разыскивать днём с огнём, с ним будут носиться, им будут наслаждаться, о нём будут говорить очень и очень много! – пишет он зятю, мужу старшей дочери Эрнестины и своему переводчику на древнееврейский, писателю Ицхаку Дову Берковичу (1885–1967) и тут же добавляет: – Но пока с ним дело очень трудное. Что же нам делать и что мы сможем сделать?» [88]