Ни один театр так и не принял «Клад» к постановке, куда б его Шолом-Алейхем ни предлагал (он трижды переделывал пьесу и даже поменял ей название на «Кладоискатели») – тщетно, везде отказ.
Однако 1907-й для Шолом-Алейхема – год не только поражений, но и больших творческих удач; вообще, этот год в его творчестве крепко связан с определением «любимое», «лучшее», но если «лучшая» пьеса никому оказалась не нужна, то два других любимых детища: «Тевье-молочник» и «Мальчик Мотл» действительно станут вершиной его наследия. В 1907 году Шолом-Алейхем добавил к «Тевье-молочнику» шестую новеллу «Шпринца» – самый трагический из всех рассказов этого цикла, – где Тевье рассказывает о смерти дочери. В том же году будет написана повесть «Мальчик Мотл» («Я создаю кость от кости моей и плоть от плоти», «Моим любимым ребёнком является Мотл» [89] ) – трагикомический мир еврейского местечка, а потом и вся Европа глазами никогда не унывающего и всем интересующегося ребёнка. Когда в 1910-м эта книга была переведена на русский и вышла под названием «Дети черты», Шолом-Алейхем получил от Горького письмо:
«Искренне уважаемый собрат!
Книгу вашу получил, прочитал, смеялся и плакал. Чудесная книга! Перевод, мне кажется, сделан умело и с любовью к автору. Хотя местами чувствуется, что на русском языке трудно передать печальный и сердечный юмор оригинала. Я говорю – чувствуется.
Книга мне сильно нравится. Ещё раз скажу – превосходная книга! Вся она искрится такой славной, добротной и мудрой любовью к народу, а это чувство так редко в наши дни.
Искренне желаю Вашей книге успеха, не сомневаюсь в нём.
Крепко жму руку.
М. Горький » [90] .«Мальчиком Мотлом» восхищался не только Горький: «Когда появились “Дети черты”, русская критика высоко оценила моего мальчика, так высоко, что голова закружилась. Меня сравнивали с Гоголем, Диккенсом…» [91] – писал Шолом-Алейхем своему другу Я. Фалеру.
Не было в то время еврейского писателя популярнее Шолом-Алейхема. Его слава давно уже обогнала славу Менделя Мойхер-Сфорима, Переца, Линецкого и других писателей. Его знала каждая еврейская семья, его книжки были в каждом еврейском доме, во время литературного турне поклонники сопровождали его из города в город, чтобы снова и снова послушать, как он читает свои рассказы.
Судя по воспоминаниям современников, судя по его собственным письмам, к своей славе он никак не относился и как бы даже не замечал её: семья, писательство, постоянная озабоченность материальными проблемами – а слава где-то побоку. Но думается, всё же, хоть и лишённый звёздной болезни, такого читательского внимания не видеть он не мог. И не мог не оценивать своего места и роли в литературе. Вот швейцарская фотография тех лет: Шолом-Алейхем среди других еврейских писателей (тогда, после погромов 1905-го, многие еврейские писатели жили в Швейцарии), на фоне декорации с рекой – Менделе Мойхер-Сфорим, Бен-Ами и Бялик с тросточками в руках, в наглухо застёгнутых костюмах, с серьёзным выражением лица, сидят в лодке. А он, в расстёгнутом пиджачке, – стоит, возвышается над ними с веслом в руке. Чуть-чуть улыбаясь. Рулевой.
В мае 1908-го, впервые после отъезда, Шолом-Алейхем возвращается в Россию – с писательским турне: Варшава, Вильно, Одесса и многие другие города. Это, без преувеличения, триумфальное возвращение на родину: очереди за билетами, толпы поклонников, овации. Он, народный писатель, – народный любимец.