Иероним Иеронимович Ясинский
Шопенгауэр о споре
Ничего не может быть беспорядочнее споров, которые ведутся в наших интеллигентных и полуинтеллигентных кружках: кричат, прерывают противника, не выслушивают доказательств и часто не понимают даже главного положения, составляющего предмет спора, спорящие стороны быстро переходят на личную почву, отклоняются от „сути“, теряют точку отправления и, наконец, запутываются во всевозможного рода противоречиях и неприятностях, которые они наговорили друг другу.
В последнее время, благодаря потускнению общественной мысли, не только способы спорить, но и самые предметы споров стали нередко малопонятны, туманны или а priori противны здравому смыслу. — Если придет зулус и потребует, чтоб ты угостил его своими детьми, ставит спорщик вопрос: — что ты сделаешь? — Я прогоню зулуса. — Как же ты его прогонишь? — Я ему дам в зубы. — А он тебе; и так как он зулус, то у него мускулы крепче твоих, и у тебя будет, в конце концов, меньше зубов, чем у него. — Ну, так я его убью. — Как же ты убьешь его? — Я его убью как попало: застрелю, зарежу, задушу собственными руками. — Глупо ты рассуждаешь. Но моему надо изжарить своих детей и угостить зулуса. — Я думаю, что ты шутишь. — Отнюдь не шучу; я говорю совершенно серьезно. Их надо изжарить на вертеле или как понравится зулусу. Он сядет за стол и будет есть, а ты будешь прислуживать, кланяясь зулусу и прося его не церемониться. — Избавь от подробностей. Но твое требование дико, жестоко. — По моему гораздо более жестоко убивать зулуса, а главное неразумно, нет расчета прогонять зулуса, потому что он вернется, приведет других зулусов, и тогда они съедят не только твоих детей, но и тебя самого. Если же ты покоришься зулусу, то тем самым привлечешь его сердце к себе, и хотя тебе в душе будет жаль детей, которых съел зулус, но у тебя зато останется утешение, что зулус доволен тобой и, глядя на твою кротость, сам на столько станет кроток, что не съест тебя, а, напротив, назовет тебя своим другом и братом и похвалит твое гостеприимство. — Откуда у тебя такие мысли? И вяжутся ли они с жизнью, применимы ли они? Не подлы ли они, если ближе присмотреться к ним? — Не подлы, а разумны и честны и ведут к добру, вытекая из общего нравственного принципа, который называется непротивлением злу („Письмо к NN“).
Кажется, как тут спорить? Ларчик открывается просто: человек, советующий, хотя бы в виде предположения на случай вторжения „зулусов“, отдать им ваших детей в снедь, или сам нравственно несостоятелен, или же, что вернее, тайный друг „зулусов“. Может быть ему кажется, что он говорит совершенно искренно; может быть и в самом деле он искренен, но наследственные, атавистические черты его характера и его нравственности так глубоко врезались в его душу, так вторглись в его миросозерцание, наложили такую неизгладимую печать на все его поступки и мышление, что он иначе не может думать и не может дать другого совета. Не будь зулусов, он сам, может быть, не существовал бы; он есть продукт склонения перед зулусами целых десятков, сотен, тысяч людей, миллионов; благодаря косвенному покровительству зулусов, он богат, славен и знаменит. Как же ему не тяготеть к ним всеми фибрами своего сердца, хотя формально он и в разрыве с ними, как образованный человек, понимает их некультурность и свирепость. Надо-б отвернуться от такого спорщика, но затемненная общественная мысль ошарашена его доводами, потрясена его глубокомыслием. Спор переносится совсем на неподходящую почву — на евангельскую, и истина, которая заключается в учении Христа, требовавшего, чтобы идея проповедывалась не путем насилия, а кротостью и распространялась без помощи меча, ставится кверху ногами и ее заставляют вступить в союз с крючкотворством. Великий проповедник зулусских симпатий — читатель знает, о ком идет речь — прямо заявляет в своем „Письме к NN“, что того требует простой расчет. Мысль, достойная занять место в сухой практической морали, разобранной с таким знанием дела в известной книге Диминского „О вероучении и нравоучении евреев“!
Трудно судить о всех неисчислимых вредных последствиях дурно веденного и дурно поставленного спора. Возвращаясь к нашему примеру, почерпнутому из жизни, мы с прискорбием видим, что, наслушавшись проповеди о непротивлении злу и убедившись ее доводами, князь***, вместо того, чтобы употребить свое состояние на какое нибудь благое дело, споспешествующее прогрессу, т. е. поднятию хотя бы известной группы людей на высший уровень мысли и материального благополучия, бросает деньги зря, поселяется с женой в глухой деревне, и когда окружающие его „зулусы“ избивают и насилуют его, жену, он спокойно сидит в своей хате. Он опустился сам и еще более принизил тех „зулусов“, которым принес свое непротивление злу, обременив их зулусскую совесть гадким поступком и даже притупив ее. лишний раз допустив их почувствовать себя зверями.