— На коня не сядешь? — в третий раз предложил Фергюс, стреноживая свою кобылу, чтобы подождать. — Упряма, как мартовский баран ты, Эйла.
— Упрямая пешком видит дорогу лучше, — отозвалась она, втягивая носом воздух. — И слышит землю.
— О, она и землю слушает, — фыркнул Фергюс, но мягче: любопытство в нём всегда побеждало иронию.
Дугал не вмешивался. Он просто вёл, то оглядываясь, то утыкая взгляд в молочную стену тумана. Когда они миновали каменную ограду, сложенную из плоских плит — такую древнюю, что её уже никто не строил, только подправлял, — лэрд, наконец, остановил коня.
— Дальше — пешком всем, — сказал. — Ключ под самым брюшком холма. С тропы не сходить: болото держит память об утопленниках не хуже старой жены.
«Циничный юмор в шесть утра — как соль на шрам, — подумала Эйла, — но держит в тонусе». Она шла впереди, подсматривая носом, будто собака-ищейка: под влажным мхом тянуло железом, глина давала глухой, глинистый голос, вереск пах чуть горько, с мёдной нотой. Ветер приносил копчёный дух торфа — с очагов, от землянок внизу, и ещё — странное, щекочущее горло: сернистое. Не яд, не дым. Подземная нотка.
— Тут, — сказала она, опускаясь на колени. Пальцы раздвинули мох, раскрыли рот маленькой каменной воронки: вода блеснула и тотчас помутнела, будто стыдилась собственной наготы.
— Пахнет тухлыми яйцами, — скривился Сорлей. — Моя бабка после такой воды ругаться начинает на ангелов.
— Это не ангелы, — тихо улыбнулась Эйла. — Это земля дышит. Сера.
Фергюс кашлянул:
— А нам что, с богами спорить? Закрыть источник, переселиться на другой холм?
— Нет, — сказала она. — Вы его разбудили, когда выжгли торф на склоне. Меньше корней — больше просачивается. Надо дать воде пройти через уголь, через мох. Она смирнеет.
Дугал присел рядом, подперев щекой кулак. Вблизи он пах тем же торфом, мокрой шерстью и железом от рукояти меча.
— Ты говоришь, как мастер оставленных ремёсел, — произнёс он. — Уголь и мох — не слова священника, а плотника.
— Я училась у жизни, — ответила Эйла, доставая из корзины глиняный горшок и плоский камень. — А жизнь редко пишет молитвы. Чаще — инструкции.
Она выложила вокруг ключа кружок из камней, между ними затолкала вереск и мох, сверху крошила уголь — кусочки от вчерашней печи, прихваченные тайком. Вода, пробившись, сначала почернела, а потом, словно устыдившись, зазвенела чище. Эйла зачерпнула ладонью, понюхала и только тогда пригубила. Вкус — холодный, металлический, но без серной пощёчины.
— Лучше, — сказала она. — Но нужен короб. Деревянный лоток, двойной, с углём между стенками. И крыша — чтобы листвой не забивало.
— Короб сделаем, — отозвался Фергюс. — Руки у нас не сено. А крыша — мы ж не англичане, дождя не боимся.
— Дождя не боитесь, а глупости — боятся? — пробормотала она.
Фергюс прыснул в кулак, Дугал хмыкнул.
— Поставим крышу, — заключил лэрд. — Не спорь с женщиной, что слышит землю лучше нас.
Сорлей вертелся рядом, заглядывая в её корзину:
— А это что за травы? Пахнут как пир на Самайн.
— Вереск, болотный мох, капля душицы. Земле, как и человеку, нравится, когда к ней с уважением.
— Иногда мне кажется, — сказал Дугал негромко, — что ты говоришь с этой землёй на забытом языке.
— Иногда мне кажется, — ответила она с тем же тоном, — что вы понимаете больше, чем позволяет ваш титул.
И только потом поняла, что сказала. Щёки вспыхнули, но отводить взгляда не стала. Он, наоборот, улыбнулся краешком губ:
— Осторожнее, Эйла. Такие слова — как ножи: слишком легко становятся любимыми.
---
Обратно они шли уже при солнце. Туман поднимался по склонам, как молоко в блюде, и сходил на нет. На дальнем холме скакали юные пастухи; из низины тянулось блеяние овец; где-то звенела кузница. Жизнь жила.
У ворот двора их встретили женщины — с корзинами хлеба и вышитыми полотенцами. Кто-то уже успел разнести слух: «Господская девка воду исцелила». Эйла отдёрнула капюшон, но поздно — взглядов стало больше. Рот истощённой соседки дрогнул в почти-поклоне. Девчонка со шрамом на щеке улыбнулась ей ползубом. Гвен на крыльце выставила руки в боки:
— Где лазила, курица в вереске? — отрезала и тут же мягче: — Поди-ка сюда, мои горшки без тебя скучают.
— Она была там, где надо, — сказал Дугал. Голоса вокруг смолкли. — И будет там, где я скажу.