— Где скажете, лэрд, там и будут наши горшки, — поклонилась Гвен и умчалась обратно, раздавая щелбаны улыбками.
Эйла поспешила за ней — в кухне легче прятать смущение. Там, среди паров и ножей, она дышала свободнее. Но спрятаться не удалось: через полчаса в дверях появился настоятель местной часовни, тонкий, как голод, со взглядом, острым, как шилом.
— Мне сказали, — холодно молвил он, — у вас тут объявилась ведунья.
— У нас тут объявилась голова, — отрезала Гвен, не давая Эйле ответить. — И руки. И они работают.
— Голова, что презирает молитву, — это гордыня, — отчеканил священник. — Гордыня ведёт к бедам. Я скажу лэрду — не потворствовать бесовским навыкам.
— Скажите лэрду, — раздался за его спиной голос Дугала, — что вода снова бежит, не обжигая людям горло. Если это бесовщина, я сам стану бесом на вечерней службе.
Священник отступил на полшага, расправил сутану и, бросив в сторону Эйлы взгляд-иглу, удалился. Гвен шумно выдохнула:
— У-у-у, ветер в тын. Любит он гонять тех, у кого кошель тоньше, чем совесть. Не бери в голову, девка. У нас и без него судей хватает.
Эйла кивнула, но чувство не оставляло: тень не ушла — просто сменила место.
---
После обеда она выскользнула во двор, чтобы перетрясти содержимое своей корзины, — привычка: инструмент нужно проверять, как солдат — клинок. На каменной лавке, в полосах солнца, разложила травы. Лица у трав были живые: вереск — хитрый, мох — терпеливый, душица — смешливая. «Вот бы и людям такие паспорта», — подумала она — и задумалась. В памяти, словно всплывая из глубины, вспыхнула московская лаборатория: стеллажи, колбы, медленные струи через угольные колонны. Уголь. Вода. Терпение. «Можно построить фильтр из бочек. Устроить ток сверху вниз. Обжечь дуб…» Она остановилась. Внутри отозвалось слово, которое здесь произносить лучше шёпотом: «дуб». Обожжённый. Вода, пропущенная через такой дуб, будет мягче. А ещё — настои. Настои на вереске, на мхе. Настои для согрева кишок злыми зимами… Не говори что, говори зачем.
— Глаза у тебя сейчас были старые, — сказал за спиной Дугал. Он пришёл неслышно, как человек, привыкший к охоте. — Старые и далёкие. Куда уходила?
— Домой, — честно ответила она. — В место, которое мне снится даже днём.
— И всё равно ты здесь, — сказал лэрд. — Сегодня ты спасла не только воду. Ты отняла у страха хороший довод против моих людей. Я… — он поискал слово, будто неподходящие отбрасывал в сторону, — я обязан.
— Не надо. Долги — это верёвки. Они звенят в тихую погоду и режут в бурю.
— Тогда — просьба, — он слегка улыбнулся. — Вечером загляни в малую залу. Там привезли свиток из Инвернесса. Люди МакЛеода хотят судом делить пастбища. Я люблю, когда на сердце пахнет вереском, а не кровью. Ты умеешь видеть, где слово скользит, а где цепляется.
— Вы ещё не знаете, умею ли, — сказала она. — Но загляну.
— Знаю, — отрезал он. — Или мне предложить испытание?
Она подняла глаза:
— Предлагайте.
— Спляши для меня одну правду, — произнёс он после паузы. — Любую. Только не языком.
Она не сразу поняла. А потом засмеялась — с облегчением, как смеются, когда видят в ловушке не когти, а пух. Развернула на ладонях кусок серой глины, пальцами размяла — и стала лепить: не спешно, но решительно. На её ладонях вытянулся маленький жбан, пузатый, с узким горлышком, с канавками по бокам — как те канавки, что делают воду терпеливой. Она провела ногтем по краю — тонкий, едва слышный звук, похожий на ту самую ноту, когда браслет «поёт» при замке.
— Правда такая, — сказала тихо, — всё, что течёт, хочет формы. Дай форму — и будет песня. Лишишь — и будет хрип.
Дугал молчал. Внутри тишины шелестел ветер, где-то на башне хлопал флаг. Он протянул руку, взял её жбан, как берут дитя — двумя ладонями, и кивнул:
— Прими мою правду взамен. Когда ты появляешься в комнате, я слышу, как стены перестают скрипеть.
— Это потому что вы добилИсь крышу на ключе, — попыталась отшутиться она.
— Отчасти, — согласился он, и в его глазах впервые блеснуло озорство. — Но не целиком.
---
В малой зале было прохладно. Каменные стены хранили запах времени, как чёрный хлеб — запах печи. На столе — свиток, закреплённый камнями. Рядом — Фергюс, два старосты соседних долин, и сухопарый писец, в котором сразу видно: любит буквы больше людей. Обсуждали межу — тонкую линию между «моё» и «твоё», на которой чаще всего ломаются головы.
— Тут слово «с давних времён», — бурчал староста, тыкая кривым ногтем. — Давность чья? Их? Наших? У ветра «давность» длиннее, чем у людей.