— «Правая тропа», — прочёл писец, — значит, «что ближе к солнцу по утру». Утро зимой и летом разное.
Эйла стояла сбоку и слушала, как спор рассыпается на колючие крошки. Её нос ловил другое: в комнату тянуло тёплым мёдом — кто-то мазал хлеб мёдом на кухне, горьким дымком — внизу ковали новую подкову, и ещё… кисловатой прелостью мокрой шерсти. Староста слева — тот, что из долины у моря, — весь пропитан этой шерстью, и от него тянет чесноком: упрям, голова рубленая. Другой пахнет мятой и сажей: хитрит, но не до злобы. Слова у них как ботинки: у одного — дубовые, у другого — мягкие, с подкладкой.
— Не «давность», — тихо сказала она, — а «память». Здесь «с давних времён» значит «как было, когда в эту долину пришёл первый род». У них на гербе — рыбья голова: значит, пришли по воде. У тех — крылатый оленевый рог: пришли с верхних холмов. Им важнее утреннее солнце. Им — вечерний прилив. Делите по тени камня. Поставьте столб на холме и смотрите, где тень в день, когда день короче всех. Тень не спорит.
Повисла тишина. Писец приподнял бровь, Фергюс выругался восхищённо. Старосты обменялись быстрыми взглядами — как собаки, которые едят из одной миски, но всё равно меряются зубами.
— Тень не спорит, — медленно повторил Дугал. — Сделаем так.
— Справедливо, — мрачно признал морской староста. — Тень — у неё нет кузена в Инвернессе.
— А ещё, — не удержалась Эйла, — поставьте у столба кадку, куда каждый год бросать первый овечий рог. Кто бросил — тот пользуется выпасом рядом, пока кадка полна. Кадка — не свиток, её не подделаешь чернилами.
Писец стукнул пером о край стола, но промолчал. Дугал рассмеялся в голос, так, что эхо с потолка улыбнулось в ответ:
— Ты опасна, Эйла. Ты превращаешь спор в ремесло.
— Лучше ремесло, чем кровь, — тихо ответила она.
---
Вечер принёс с собой музыку — глухую, тёплую, как бок печи. Фергюс, выпив миску густого похлёбья, потянулся за виолой, Сорлей бил ладонями ритм по столу, Гвен подпевала хрипловато. Люди смеялись, как смеются те, кто на сегодня победил и воду, и слово. Эйла сидела у стены и думала, что мир — удивительно материальная вещь: его можно улучшать руками.
Тень, однако, вернулась. Не священник — он пока затаился. Чужая. В дверях мелькнула девичья фигура в тёмной накидке, с тонкими запястьями и быстрыми, как мыши, глазами. Она приблизилась к столу, где резали горячий овсяный хлеб, приподняла край накидки — и улыбнулась Эйле слишком белыми зубами:
— Ты та, про кого сегодня говорили у колодца?
— А ты — та, кто слишком много слышит у колодца? — ответила Эйла, не любя, когда её ловят на крючок комплимента.
— Я Роана. Шью шнуры, чиню плащи, продаю ленты. Ленты любят волосы, а волосы любят тайны, — прошептала девушка и положила на стол маленький холщовый мешочек. — Это от меня тебе. Соль с сушёной водорослью. Брось щепоть в воду — она станет мягче.
— Откуда у тебя такая соль? — прищурилась Эйла.
— От моря, — невинно улыбнулась Роана. — Моё море больше твоего.
Она растворилась в людской гуле так же быстро, как появилась. Эйла взвесила мешочек на ладони — лёгкий, но пахнущий чем-то чужим, йодистым, почти лекарским. Подарок не плох, но сигнал — слишком аккуратный. «Не забудь: тени меняют платья, но не походку», — сказала себе она и спрятала мешочек глубже в корзину.
— Кто это? — наклонился Дугал.
— Та, у кого море в кармане, — ответила Эйла. — И вопросы в глазах.
— Мне не нравится, когда вопросы приходят без приглашения, — произнёс лэрд. — Но воздух сегодня чистый. Пусть живёт.
Они замолчали. Музыка лениво тянула ниточку мелодии, пахло печёным луком и вересковым дымом. Дугал опёрся плечом о стену рядом с ней — близко, но не настолько, чтобы вторгнуться. Его тепло было плотным, как плед.
— Завтра, — сказал он негромко, — привезут дубовые бочки из моего северного двора. Старые, но крепкие. Ты говорила о форме для воды. Покажешь моим бондерам, как выжечь правильнее?
Слово «выжечь» ударило в память — вспышкой, запахом тёплого дуба, горчащей сладостью, янтарной волной, которую здесь нельзя называть. Она вдохнула медленнее, чем обычно, и кивнула:
— Покажу. Только надо выбирать сердцевину, а не край. И не спешить. Дубу нравится терпение.
— Мне тоже, — сказал он. — Но с тобой его всё время не хватает.
Она повернулась. Их взгляды встретились и задержались — чуть дольше, чем позволяет приличие, но короче, чем хотел бы любой из двоих. Где-то в дальнем углу Фергюс ошибся на полтона и ругнулся шёпотом, причём так весело, что в комнате улыбнулись даже те, кто не слышал его ругательства.
— Не хватает терпения? — прошептала Эйла. — Так это лечится. Муштрой.