— Муштрой? — брови Дугала пошли вверх. — В моей крепости меня собираются муштровать?
— Уроками, — уточнила она, улыбнувшись уже открыто. — Для ваших бондарей.
— Тогда и для лэрда урок найдётся? — он сказал это легко, как шутку, но в голосе случился надлом — тонкий, тёплый, почти домашний.
— Найдётся, — без шутки ответила она. — Слушать, когда не хочется. Это самый трудный.
Он кивнул — не лэрд, а мужчина, принимающий вызов, который не унижает, а делает ровнее походку.
Музыка крепла. В кухне, где пахло тмином и маслом, закипел котёл вечернего супа. За стенами ветер глушил голоса ночных птиц. Тени, казалось, смирились и поползли ниже, к пеплу.
Но когда Эйла вышла на крыльцо, чтобы охладить лицо ночным воздухом, на перилах, рядом с её ладонью, лежало перо — чёрное, блестящее, слишком чистое для здешнего двора. И кругом — ни единой вороны.
Она подняла перо двумя пальцами. Оно пахло морем.
«Море в кармане, вороний знак на перилах, священник с иглами вместо пчёл…» — подумала она. — «Ладно. Любая тень всего лишь отсутствие света. А свет — работа».
Она спрятала перо в корзину, вернулась к очагу и принялась резать лук. Глаза защипало не от дыма. Просто всё, что течёт, действительно хочет формы. Даже сердце. Особенно — сердце.
Глава 5.
Глава 5
Утро просыпалось медленно, как человек, который всю ночь спорил с ветром. Над холмами тянулись полосы жемчужного тумана, море дышало глубоко, и вся крепость казалась кораблём, взятым на якорь посреди вересковой пучины. Эйла проснулась раньше петуха — тот, кажется, стеснялся кукарекать против такого неба, — натянула грубую рубаху, заправила волосы в ленту и пошла вниз, в двор, где уже глухо позванивали киянки.
— Дерево — живое, — сказал ей накануне дряхлый бондарь по имени Хэмиш, у которого ладони были как кора, а глаза — чистые, как вода в мороз. — Если слушать — оно само скажет, где его резать, а где гладить. Если не слушать — отомстит.
— Люблю честных мстителей, — ответила тогда она и поймала первый намёк на Хэмишеву улыбку — редкое, как лето, явление.
Сегодня во дворе лежали дубовые клёпки, старые, но крепкие, со следами былого жара. Солнце высветило годовые кольца — тонкие, как морщинки вокруг глаз Гвен. Мужчины — Хэмиш, его сын Аллан, двое парней из соседней долины и Фергюс, пришедший «постоять и поруководить», — спорили о том, насколько плотно затягивать железные обручи.
— Не спешите, — сказала Эйла, поднимая первую клёпку, — дерево сначала должно вспомнить, что оно — дерево. Дайте ему подышать.
— Оно дышит сорок лет, — буркнул Аллан, но отступил на полшага.
Она провела пальцами по внутренней стороне — там, где годичные кольца были нежнее, где пахло сухим хлебом и горьковатой сладостью, — и постучала костяшками: звук ответил ей густо, как если бы в дубе спал медведь. «Здесь».
— Сначала — жара чуть-чуть, — сказала она. — Тёмного цвета нам не надо. Нам нужна музыка, не гарь.
— Слышали? — крикнул Фергюс, уже по уши довольный. — Музыка будет, а гарь оставьте священнику — разгонять бесов.
— Если бы бесы боялись гари, — заметила Гвен, появившись с кувшином воды, — наши печи давно бы заговорили псалмами.
Они работали без крика, как работают люди, привыкшие к ветру: медленно и верно. Эйла держала крошечный факел в ладонях — огонь облизывал внутренности клёпок, камертон запахов менялся от сырой коры к ореховой теплоте, потом к тонкой ванильной нотке, и она, не моргая, ловила этот миг — тот самый, где дерево перестаёт сопротивляться и начинает петь. Хэмиш смотрел и улыбался своим редким, снеговым ртом.
— Вот теперь — достаточно, — сказала она, и Аллан ловко стянул обручи, заставив полукружья стать кругом. Внутри круга воздух был словно янтарный — тёплый, терпеливый.
— Ты носом слышишь, — шепнул Хэмиш. — Носом и пальцами. Ничего, что у тебя коленки девичьи.
— Коленки слушать не умеют, — парировала она. — А пальцы умеют лучше мужских языков.
Фергюс прыснул от неожиданности и захлебнулся слюной, потеряв на миг весь свой вид непреклонного столпа рода.
— И это я должен терпеть, — простонал он театрально. — Дугал, забери свою ведьму из бандарни, пока она нас всех не перевоспитала.
— Не называй ведьмой, — тихо сказал от ворот лэрд. — Ведьм я прогоняю. Работящих оставляю.
Он стоял в полутени, простая плащевая накидка по плечам, без знаков власти — только тяжёлый нож на поясе и взгляд, от которого наступала ясность, как после дождя. С его плеч капала ночная влага — видно, был на рассвете у овец. От этой капели и от него самого пахло мокрой шерстью, железом и тем торфом, что дымил в каждом очаге.