— Как вода? — спросила Эйла, делая вид, что её сердце не скачет.
— Бежит, как должно. Старухи ворчат, что пропал привычный повод ругаться, — губы его дрогнули, — но глотки их благодарны. И коровы тоже. — Он кивнул на бочки: — Ты уверена?
— Увереннее не бывает, — сказала она. — Дерево согласилось.
— Тогда согласен и я.
---
Через час бочки стояли в ряд, как солдаты: не одинаковые на вид — это было бы неприлично для дуба, — но собранные с одинаковым уважением. Эйла провела по одной ладонью — древесина тихо отдавалась теплом.
— Теперь мы пропустим через них воду, — сказала она. — Медленно. Человек может обманывать — река никогда.
— Река иногда ворует у моря, — возразил Сорлей, таскающий полные вёдра и обожающий спорить из-за самой возможности спорить. — А море, говорят, любит забрать назад.
— Вот поэтому и нужны мы, — отрезала она, — чтобы все остались довольны.
— Смотри-ка, — заметил Фергюс, — у нас новая должность — примиритель воды с морем. Вывешу объявление у ворот.
— Вывеси у собственной постели, — не выдержала Гвен. — Может, хоть там начнёшь слушать, а не говорить.
Смех разрезал утренний туман, как нож резет яблоко. Дугал не смеялся — просто стоял рядом, и это «рядом» ощущалось, как подбитый мехом плащ в ветреную пору.
— После — на склон, к овцам, — сказал он ей негромко. — Старый ярмоед опять лезет в спор о межах, ему понравился твоё слово про тень. Он теперь и жену по тени распределяет — где ей место в постели.
— Это он сперва пусть факелы ровно поставит, — отозвалась она. — И голову тоже.
— Пойдёшь?
— Пойду. — Она взглянула ему в глаза слишком долго, но отвела взгляд сама — так легче было дышать.
---
Склон жил. Овцы, мягкие, как отдельные облака, расплывались между каменными межами; собаки, умные, как местные бабки, оббегали стадо полумесяцами; над головой ползли части облаков, и было непонятно, кто кого отражает — небо землю или наоборот. На вершине холма, у длинного камня-столба, маятником висели от ветра лоскуты: вчера здесь завязали тряпичные «обеты» — у каждого свой повод, у каждого своё «пусть». Гарью от свечи пахло на ветру, как память о кухне.
— Тень, — сказала Эйла, присев к камню. — Смотрите, как она сегодня уходит правее — ветер вчера был западный, значит, тучи шли с моря. Зимой уйдёт левее.
— Откуда ты знаешь, как тут зимой? — прищурился староста-ярмоед, вечно с лицом, будто его учили улыбаться через зубную боль.
— У зимы повадки, как у доброй собаки, — ответила она. — Если её однажды видели — узнаешь в другой раз.
— У нас собаки иногда кусают, — буркнул он, но пятился. — Да ладно, чёрт с ним, с куском. По тени так по тени.
— По тени, но не по вашей тени, — добавила она. — По каменной.
— Можно я буду носить эту женщину в кармане? — прошептал Фергюс Дугалу. — Иногда прямо хочется, чтобы она выскакивала в самый спорный момент и говорила «по тени», и все такие «да-да».
— Неси лучше воду в бочки, — отрезал Дугал, не отводя глаз от Эйлы.
---
К полудню небо раскрыло синеву, и ветер принёс из ущелья звон — не колокольный, нет, — стальной, ровный, настойчивый: так били молотком по сигнальной пластине на башне, когда к воротам шли чужие. Гул проник в кость, заставил кожа на руках покрыться мурашками. Фергюс сплюнул и сказал очень тихо и очень сочным словом всё, что подумал.
— К воротам, — коротко бросил Дугал и рванул вниз, как будто склоны были натянутыми струнами. Эйла, не раздумывая, побежала следом — не потому что герой, нет, — просто потому что тело уже успело запомнить его шаг.
У ворот стояли трое: двое — моряки, в куртках, пропитанных солью, с шрамами, как карты на лицах; третий — человек «между», тот самый вид, кого земля не держит, а море не пускает: велик на словах, пуст в глазах. На поясе у него висела странная связка — кости, ракушки, тряпки; на шее — шнур с чёрной бусиной, как капля смолы.
— Лэрд, — протянул он, «улыбку» включив на полный свет, — море сегодня доброжелательно к вашему берегу. А мы — к вам. Есть товар, нужный для достойных людей. Дёшево и сердито.
— Сердито у вас выходит хорошо, — сказал Фергюс так же «дружелюбно». — А вот дёшево — ну-ну.
Эйла услышала — вернее, почувствовала: запах. Йод, соль и ещё — кислая пряность «промысла», в котором люди становятся легче закона. Эта пряность была и у Роаны. «Море в кармане», — вспомнила она, и ладонь чуть сильнее сжала край корзины.
— Мы всё покупаем с клеймом, — сказал Дугал. — Товар без клейма на моём дворе не живёт.
— Клеймо — это прихоть чиновника, — растянул губы «между». — А нужда — штука простая. Вон, слышали, ваша вода внизу испортилась? А у нас есть соль, что воду делает мягче. — Он как бы случайно приподнял мешок на поясе — такой же, как вчерашний у Роаны.