— Моё море больше твоего, — тихо сказал Сорлей, и Эйла не удержалась от улыбки.
— Соль — настоящая, — вмешалась она, делая шаг ближе. — Вот только откуда она? Не с вашего ли берега, господа?
«Между» посмотрел на неё с тем выражением, каким смотрят на «вдруг заговорившего осла».
— А ты кто у нас, крошка, чтобы спрашивать?
— Та, кто умеет считать, — ответила она. — А соль с вашего мешка пахнет водорослью, которой на этом берегу не растёт. То есть «нашего» тут мало.
В толпе у ворот кто-то фыркнул. Фергюс откровенно ухмыльнулся. Дугал улыбки не позволил, но уголком глаза за неё кивнул.
— Идите, — сказал он чужим ровно. — Если море вам друг, пусть оно вас и кормит. Моих людей кормлю я.
— Мы ещё зайдём, лэрд, — тонко сказал «между», и смола на его шее блеснула как глаз. — Не всё так крепко, как кажется из ваших камней.
— Это правда, — мягко согласился Дугал. — Но хватит на вас.
Когда чужие ушли, воздух как будто отмылся. Но в нём осталась тонкая, чуть уловимая нотка: не опасность, нет, — предвестие. Как далёкий гром в ясный день.
— Соль на их руках пахнет тем же, что и на мешочке у той девчонки, — сказала Эйла, когда они вернулись во двор. — Роана.
— Я видел, — отозвался лэрд. — Вечером позову её сюда с матерью. Будем смотреть, где у моря дно, а где — дыра.
— И где — совесть, — добавила Гвен, вытирая руки о передник. — Хотя что я, как ребёнок: море совести не раздаёт.
---
После полудня Эйла ушла в трапезную — даже не столько поесть, сколько перетряхнуть голову. Гвен выдала ей миску густой похлёбки: ячмень, репа, кусочки вяленого мяса, морковь, которая пахла землёй лучше любой молитвы. На столе между мисками лежал кусок грубого хлеба, посыпанного овсяной мукой.
— Женщина, которая может заставить воду быть послушной, должна есть не меньше мужчины, — сказала Гвен. — И перестань смотреть на дверь, как собака на смычок. Он придёт.
— Кто «он»? — честно удивилась Эйла.
— Тот, кто делает тебя тоньше, как нитку, — пожала плечами Гвен. — И толще, как канат, одновременно. Ну и, надеюсь, не настоятель.
Ложка остановилась на полпути ко рту. Иногда прямые слова — лучше всякой поэзии.
— Я вообще-то думала про бочки, — сказала Эйла.
— А я — про то, что в бочках не удержишь, — отрезала Гвен. — Ешь.
Эйла послушалась: в этом дворе её спрашивали мнение, но в кухне решения принимала одна Гвен, и спорить с этим было всё равно что спорить с приливом.
---
Когда она вышла снова на двор, ветер изменился. Он принёс с собой запах моря, но не простой — холодно-стеклянный, как нож, прошедший по воде. Тянуло бурей, и тень, рождённая утренним солнцем, стала гуще. На башне снова ударил молоток — не тревожно, нет, — упреждающе: «ветер к вечеру».
— Пора крышу на ключ, — проговорила она вслух и, не ища никого глазами, просто взяла плетёную корзину с мхом и вереском. Слепила вместе с Хэмишем и Алланом лёгкий навес — доски на жердях, крыша из тёмной дернины, прихваченной камнями. Вода зазвучала иначе — как голос, которому дали слово.
— Послушнее, — сказал Хэмиш. — Молодец.
— Это она, — кивнула Эйла на струю. — Мы только договорились.
— Договариваться у нас получается, — раздался рядом голос Дугала. — Может, получится и дальше. — Он задержал взгляд на её упрямом, испачканном углём лице и добавил: — Пойдём к скале? Надо проверить бухту перед бурей. Иногда море оставляет там вместо даров чужие узлы.
Его «пойдём» было по-настоящему «пойдём», а не «иди». Это различие она всегда слышала без слов.
---
Тропа к бухте была узкая, сбоку обрывалась прямо в серо-зелёную воду, которая уже грызла камень — как старый пес кость. Внизу бился о берег прибой, в воздухе летали солёные брызги. Волынка издалека тянула ноту — кто-то на другом холме репетировал свадебный марш, и эта нота странно перекликалась с стуком крови.
— Там, — кивнул Дугал, и они мысленно сговорились: он — первым, она — следом, точно по его пятам, как жестяная тень. Между камнями она увидела то, что и ожидала: верёвки, свёртки, мешки с метками вроде бы «правильных», слишком правильных для столь «забытых» вещей. И перо. Опять перо. Чёрное, гладкое, как мысль, которой стыдно.
— Вороний камень, — выдохнул Дугал. — Место наших старых контрабасов. Думал, зажилили.
— Ваших? — подняла бровь она.
— «Наших» как земли, не как людей, — отрезал он. — На каждой земле живут и те, кто любит закон, и те, кто любит щели. — Он присел, взял мешок, поднёс к носу. — Соль. Хорошая. — Пауза. — Но цена плохая.