— Вы готовы биться? — спросила она без лирики.
— Я готов держать слово, — ответил он. — Биться — уже следствие.
Они работали быстро: разрубили две верёвки, сдвинули мешки в воду — не всё, нет, — столько, чтобы «между» понял: нестыковки видны. Эйла спрятала в корзину одно перо и кусок верёвки — на запах и на «почерк». Ветер свистел между скал, скользил по коже, как ледяная ладонь.
Когда поднялись, стало темнее. Буря ползла с северо-запада, как стая серых собак. Волынка уже молчала — музыкант, видно, понял, что у бурь собственные песни.
— Возвращайся в крепость, — сказал он. — Я зайду к рыбачьим хижинам, скажу закрыть сети.
— Пойду с вами.
— Не спорь.
— Это не спор, — тихо отозвалась она. — Я умею слушать.
— Тогда слушай, — он на миг положил ладонь ей на плечо. — Я прошу. — Слово «прошу» было таким редким в мужских устах здесь, что спорить стало неприлично.
Эйла кивнула и пошла назад. На повороте оглянулась — он стоял, как тёмная метка на краю скалы, большой и один, — и ей пришлось почти бежать, чтобы не додумать лишнего.
---
Дождь хлынул в тот миг, когда она пересекла двор. Брызги били по камню, как мелкая дробь. Люди суетились — не хаосом, нет, — привычной тревогой: убирали в стойла, стягивали верёвками ставни, подхватывали детей, как кур оперением.
— Вот и лето пришло, — сказала Гвен, быстро растапливая печь, хотя и без того было жарко. — Шотландское. Пять минут солнца, пять минут дождя, и ты уже замужем. — Она кинул взгляд — проверочный, материнский. — Он где?
— У моря, — и этого было достаточно, чтобы в кухне стало на два градуса тревожней.
— Ладно, — Гвен вытащила из крюка большую полотняную скатёрку. — Буду его ругать, когда вернётся. А если не вернётся — выучу Сорлея ругаться как надо. — Она скосила глаза на Эйлу: — Пей горячее.
Горячее спасает от мыслей — на минуту или на две. Эйла грела ладони об миску, слушала, как дождь шьёт по крыше, как-то очень правильно, ровно, будто старый портной без бахвальства делает своё дело. Ветер всё же рванул у ворот — и в кухню влетела Роана: и мокрая, и сияющая, как рыба в первый миг на песке.
— Лэрд велел прибить рыбацкие двери, — выпалила она с порога. — Я принесла гвоздей.
— Ты бы лучше принесла голову, — огрызнулась Гвен. — Своя у тебя лёгкая — вдруг снесёт?
— Я держусь зубами, — невозмутимо ответила Роана и вдруг вперилась взглядом в Эйлу. — А вы держитесь чем?
— Ногами, — сказала Эйла. — И иногда — языком.
— Языком держаться рискованно, — хихикнула Роана. — Можно прикусить.
Эйла улыбнулась — чуть. Эта девчонка была как мышь из сказки: то поможет, то скрадёт, а главное — всё видит и запоминает.
— Что ещё принесла? — спросила она.
— Весть, — склонилась к ней Роана так, что их лбы почти коснулись. — У ямы у тракта видели парня в плаще. Плащ — как у монастырьских, а обувь — морская. Он спрашивал про вашу воду. И про вашу лозу на гербе. И про ваш… нос.
— Про мой нос? — удивилась Эйла.
— Говорил: «Нос у неё — как у гончей. Скажи лэрду — пусть его нос держит её подальше от ворот, пока мы не решим свою соль». — Роана улыбнулась уже без веселья. — А я сказала: «Наш лэрд держит плохие новости дома, как кошку — чтобы мыши не забывались». Он мне не ответил. Только перо у него на плече качнулось.
— Перо? — Эйла ощутила, как в груди «щёлкнул паз». — Чёрное?
— Как ночь в желудке у кита.
— Спасибо, — сказала Эйла. — За гвозди. И за язык.
— Язык у меня хороший, — гордо ответила Роана. — Он у меня один.
---
Дугал вернулся под вечер — мокрый до рубахи, злой до белых костяшек над кулаками, живой до каждой жилы. Вошёл в зал не сразу — сперва зашёл в конюшню, проверил коней, проверил мальчишек-подручных, ругнулся, помолился, потом только шагнул под каменный свод.
— Сети сняты, — сказал, оглядываясь, как будто считал всех по головам. — Два ящика нашли в бухте — пустые. Они спешили. Значит, успели. Значит, придут снова. — Он увидел Эйлу, и злость тут же утекла куда-то под керамический пол. — Ты молодец.
— Это я слышу не каждый день, — отозвалась она. — Запомню до мелочей.
— Запомни, — кивнул он. — А ещё запомни, как сейчас пахнет в зале.
Она вдохнула — впервые за день по-настоящему. Пахло мокрой шерстью, печёными яблоками, дымом, сдобренным вереском, и ещё — тем новым, что бочки принесли из двора: печёным дубом, тёплой сладостью, обещанием тепла зимой. Эта смесь была как имя. Как приглашение.
— Пахнет домом, — сказала она.
— Да, — ответил он. — Домом, который мы будем защищать. — Потом, как будто вспомнив, что он и лэрд тоже, добавил: — И в котором не будет товара без клейма.