Глава 6.
Глава 6
Утро пришло с такой прозрачной синевой, будто кто-то накануне выстирал небо в ледяной воде и выжал до хруста. После ночной бури камни блестели чисто, глина темнела влажной полосой у подножия стен, а трава на склонах стояла отливающая серебром, словно каждая былинка обзавелась своей маленькой саблей.
Эйла вышла во двор — босиком, как полюбила с недавних пор; камень принимал ступню прохладной ладонью, и тело сразу понимало: живём. У ключа дремал пар, и по парной бахроме можно было угадать температуру лучше любого градуса. Рядом уже сидел Хэмиш, согнувшись над бочонком: проверял, как легли обручи после ночного перепада. Руки его двигались бережно, как будто гладили ребёнка.
— Звонили по пластине? — спросила Эйла.
— До рассвета, — протянул бондарь. — Лэрд отправил Сорлея с двумя парнями к трактовой развилке — смотреть след. А тебя к воротам просили — настоятель пришёл. С пером под мышкой, как та гусыня, которая решила, что умеет летать.
— Пойду, — сказала она и на ходу зацепила с лавки ломоть овсяного хлеба, густо намазала толчёной брусникой с мёдом. Сладкая терпкость освободила голову от остатка сна.
У ворот стояли двое монастырских: сам настоятель — сухой, как мартовская ветка, и молодой брат, похожий на неудавшуюся икону: взгляд честный, а ресницы слишком длинные для честных. Настоятель держал в пальцах то самое серое перо, которым вчера «поздоровалось» перильце.
— Бог любит порядок, — сказал он без приветствия. — И мне странно видеть перья около ваших дверей. Птицы летают над лесом, не над вашими стенами.
— Бог любит ещё и правду, — отозвалась Эйла спокойно. — А правда в том, что перо пахнет смолой той самой сосны, что у вашей межи гниёт третий год. Вы её смолите в тишине? Или тишина помогает смолиться?
На секунду в глазах настоятеля мелькнуло то самое выражение, когда человек одновременно и понял, и решил не понимать. Он слегка улыбнулся — улыбкой, которая не нуждалась в участии глаз.
— Девица, — сказал он ровно, — вы быстро учитесь. Быстрое учение часто ведёт к гордыне. А гордыня любит чужие тайны.
— А у вас они есть? — искренне удивилась она. — Тогда берегите. Но перья оставляйте, где им место: на птицах.
Молодой брат, казалось, вот-вот хихикнет, но прикусил губу. Настоятель не хихикал никогда.
— Лэрд… — начал он, заметив идущего Дугала.
— Я слышу, — сказал Дугал. — Мы и сами приберём то, что падает не с нашей крыши. А от вас прошу: держите ваших рыбаков подальше от наших бухт. Наши женщины умеют считать сети.
— Рыбаки принадлежат морю, — сухо ответил настоятель. — Но я скажу. Мы люди мирные. И у нас, как у вас, много голодных ртов.
— Мирные голодные чаще всего едят тихо, — заметила Гвен, которая появилась неизвестно откуда с корзиной горячих лепёшек. — Возьмите, отец, горячего. А то от ваших слов холод идёт.
Настоятель взял лепёшку — пальцы у него дрогнули, как у человека, давно привыкшего держать только книгу да чётки. Он кивнул слишком медленно, чтобы это было спасибо, и ушёл, оставив у ворот лёгкий запах воска, прелой бумаги и той самой смолы.
— Вот и хорошо поговорили, — подытожила Гвен и шепнула Эйле на ухо: — Шейку смотри. У него на воротнике — нить от мешка. Не монастырского.
— Видела, — кивнула Эйла. — И на пальцах — соляная пыль. Он не возит, он считает, но считает близко.
Дугал стоял, глядя настоятелю вслед, как смотрят на тучку: уйдёт — и правда, но где дождь — ещё неизвестно.
— Людям надо есть, — сказал он. — Это всегда правда. Другая правда — что едят не все тем, что добыли сами.
— А третья, — добавила Эйла, — что те, кто добыли, не всегда умеют делиться. Давайте займёмся тем, что умеем: своим делом.
---
До полудня она была целиком «своей»: слушала бочки, меняла местами те, что «пели высоко», с теми, что «рычали», подливала ключевую струю тонкой ниткой, чтобы древесина «вспомнила» весну и отпустила зимой. Она вглядывалась в поры дуба так, будто читала странную книгу, где каждый знак — запах и звук.
— Слышишь эту горчинку? — спросила у Аллана. — Это обуглилось чуть глубже, чем надо. Будем компенсировать водой. Долго и в тишине.
— Чем тише, тем дольше, — вздохнул он. — А людям надо сейчас.
— Людям всегда надо сейчас, — ответила она. — И именно поэтому надо держать «потом». Иначе «потом» приходит с ножом.
Аллан смутилась собственным уважением и пошёл за водой, шепча что-то вроде «женщина, которая разговаривает с бочками — ещё и спорит лучше меня».