Хэмиш, напротив, помалкивал и слушал. Иногда он кивал — не ей, а тем звукам, которые ловила она. Его молчание было из той породы, что держит целые дома.
— Скажи мне честно, — остановил её Фергюс ближе к полудню, когда на дворе запахло жареной репой и тушёной лисичкой. — Ты точно не ведьма?
— Точно, — сказала она.
— А то люди начнут шептаться, — продолжил он совершенно серьёзно. — Я тут подумал: если уж шептаться, то о чём-нибудь попристойней. Например, что ты… — он понизил голос, — лэрдову тень у себя в комнате держишь.
— Держу, — отрезала Эйла. — У меня окна на запад. Там тень от башни — длинная.
Фергюс выдал звук, похожий на задавленный смех. С этого звука у двора стало теплее.
---
Сорлей вернулся к полудню, облепленный дорожной пылью и комплиментами к собственной смелости.
— Видел их «между», — сообщил он, запивая похлёбку сывороткой. — Трое у монастырского леса, четвёртый на тракте, как гарпун в спине. На седле у того — перышко. Чёрное. Я думал, ворон их кинул, а они — ворон кинул.
— «Чёрное» перестало быть новостью, — сказал Дугал. — Новость — что они не прячутся. Значит, чувствуют, что их прикроют.
— Лес, — произнесла Эйла. — Там растёт ваша сосна. Там смола. Там бусина. И там их путь.
— Путь в лес — путь в храм, — криво усмехнулась Гвен. — А нам бы путь в дом.
— Будет дом, — тихо сказал Дугал. Он посмотрел на Эйлу так, будто на секунду забыл, что вокруг люди. — Будет. Только надо не ломать, а вынимать.
Он говорил о чужом «узле» — и, кажется, не только о нём.
— Вынимать надо терпеливо, — кивнула она. — По нитке. Сначала — Роана.
— Роана давно ждёт, когда ты скажешь «иди», — усмехнулась Гвен. — Девчонка любит смотреть, как падают тайны. Как яблоки с дерева.
---
Роана пришла под вечер — с матерью, в чистом, выстиранном до скрипа платье. В ладони у неё был безделушный крестик — щепочка и суконная нитка.
— Это мне старший брат отдал, — сказала она, не глядя. — Сказал: «На, держи. Если спросят, где взяла — скажешь, нашла». Он не врал мне никогда. Но теперь врёт. Значит, у него беда.
Мать положила ей ладонь на плечо — ладонь была жёсткая, с солью в трещинках, и от этой соли хотелось заплакать.
— Они приходят не к нам, — сказала женщина, — они приходят к нашему берегу. Мы их не зовём. Но если не возьмём, у наших деток не будет супа. Я не прощусь за суп у Бога, но у вас прошу: не гоните нас.
— Никто вас не гонит, — сказал Дугал. — Мы гоняем тех, кто думает, что море — карман. Вы — море. Вы нам нужны.
Слова у него были редкие, но ладные, как хорошие доски. Женщина кивнула и впервые посмотрела прямо на Эйлу.
— Это вы вернули воду, — сказала. — Значит, Бог любит ваши руки. Значит, Бог не против, если вы будете держать моего мальчика за ухо, когда увидите рядом с плохими людьми.
— Я держать умею, — ответила Эйла. — Только пусть он даст уху шанс.
— Даст, — пообещала мать. — Я ему дам.
Улыбнулись все — так, как умеют улыбаться люди, у которых не всё хорошо, но хотя бы в одной точке мира стало легче.
— Завтра, — сказал Дугал, когда они ушли, — пойдём к лесу. Не в монастырь — вокруг. Пусть мы на их пути станем, как камень: не порежет, но лодыжку выбьет.
— И ты думаешь, они наступят? — уточнила Гвен.
— Они уже идут, — ответила Эйла. — Я чувствую по ветру. Он стал пахнуть железом.
— Ветер пахнет твоим лэрдом, — проворчал Фергюс. — У нас даже шторм теперь с ножом на боку.
— Зато шторм честнее бриза, — заметила Гвен. — Бриз тебе улыбнётся — а потом уведёт лодку в чужую бухту. А шторм тебя либо убьёт, либо научит.
---
Ночью луна поднялась поздно — жирная и жёлтая, как яблоко, которое Гвен прогревает у печи для детей. Брызги от прибоя летели к стенам как светляки без света. Эйла не спала — не от тревоги, нет, — от того странного ясного чувства, когда будто бы и так знаешь, что будет завтра, но хочешь доказательств.
В маленькой мастерской, куда она влезла по привычке, пахло маслом, пеплом и полезной усталостью. На столе лежал её «самодельный» ларчик с вещами — пустяк, сколоченный из ольхи, окованный тонкой полосой железа. В ларце хранились: кусочки верёвок разной скрутки, гвоздики из бухты, перья (чёрные и серые), бусина смоляная — и ещё одна, которой она сама сделала «царапку» по краю. Когда рукой коснулась всего этого, мир сложился в скупую простую фразу: «Лес. Тропа. Переправа».
Она взяла глиняную табличку и углём нацарапала карту: башня, овчарни, монастырский бор, камни у воды. Тропку, которой ходят ночные, она провела на интуиции — ровной, чуть «виляющей»: так ходят люди, которым кажется, что их не видят.
— Ты рисуешь, как ветер, — сказал за спиной голос. Он умел входить, не гремча дверьми.