И — сундук. Низкий, тяжёлый, с железными скобами и замком, который был слишком красив для того, чтобы действительно закрывать. Я провела пальцами по крышке — и замок поддался. Словно ждал. Словно устал.
Крышка открылась неохотно, как человек, которого рано подняли. Внутри — плед с чёрной, зелёной и синей клеткой — наша. Плащ. Свиток с печатью. И шкатулка. Обычная на вид, деревянная, гладко отполированная временем.
— Неужели ты и есть «то самое», — прошептала я и вздохнула в сторону чердачного Бога находок.
Шкатулка открылась свободно. На бархатной подложке лежала брошь. Круглая, серебристая, с витым краем, с эмалевым щитом посередине: голубой фон, серебряный вепрь и маленькая ветвь папоротника. Герб? Символ? Я невольно улыбнулась — это был хороший металл, удобная тяжесть, правильная звонкость, тонкая эмаль, в которой не было ни одного пузырька. Дед, хитрец, мог спокойно выставить такое в музей и гордо рассказывать, как мы «всегда были при деле».
— Красавица, — сказала я броши. — Ты помнишь больше, чем я.
Под бархатом прятался ещё один «секрет». Пальцы нащупали кожаный футляр — старую фляжку. Матовая, тёплая от времени, с клеймом на боку — крохотная лилия и царапина в виде ветра. Я не почувствовала привычной «прозрачной» угрозы (почему-то от стекла на чердаке всегда тревожно), наоборот, это был предмет на ощупь как ладонь деда — крепкая, надёжная, согревающая.
На крышке кто-то процарапал: «Breathe». Дыши.
— А ты кто такая? — спросила я. — И что ты хочешь, чтобы я вспомнила?
Я приложила фляжку к лицу. Нос — мой главный навигатор — уловил тончайший оттенок дыма, так как если бы где-то далеко горела сухая трава, но не горела, а именно тлела, отдавала тёплую сладость. Под дымом — вереск и мёд. Чуть соли. Чуть терпкости дубовой коры. И… что-то ещё, очень старое и очень мягкое, как прикосновение нитки к пальцам.
Я закрыла глаза. И мир внутри щёлкнул.
Не пей. Смешно, но эта мысль пришла мгновенно. И не потому, что у нас на острове есть традиция на «проверку семейных реликвий». Просто — мне не хотелось разрушать тишину. Как иногда бывает с музыкой: не включай громче, пусть звучит едва слышно — так она сильнее.
Я поднесла фляжку опять. Один вдох. Второй. В груди стало тепло и легко. В голове — тихо. Словно ветру наконец-то указали, куда ему дуть. Словно океан стал ровным, и чайки замолчали.
— Дыши, — повторила я, хотя надпись и так сияла изнутри. — Дышу.
Я опустилась на пол, прямо рядом с сундуком, подперла спиной стропило. Брошь лежала на ладони, тяжелая, как одно короткое слово «да». Запахи чердака смешались со шлейфом «из фляжки». И всё, что было раньше — шум моря, колкий ветер, тёплый камин внизу, даже соседка Морэг, наверняка глядящая сейчас на наш дом с прищуром, — отступило.
Вместо этого встала картина. Не видение, не кино, не сон. Скорее — воспоминание, которое не моё.
…Зал. Кромешный камень. Огромный очаг, от которого горячо на расстоянии нескольких шагов. Пучки сушёной травы под потолком. Шипение дождя за маленькими окнами-щелями. И музыка — низкая, густая, как полоска дыма: мужчина выводит на волынке тягучую мелодию, и она цепляется за балки, как кошка. Люди в клетчатых пледах, ножи на поясах, волосы у женщин прикрыты, но всё равно выбиваются кудрями, и в смехе — слишком много свободы для королевских указов.
И ещё — лицо. Не моё. Девичье. Рыжее. С веснушками. Нижняя губа прикушена, глаза — настороженные. Она сидит на скамейке возле стены, спина прямая, руки — в кулаки, внутри — упрямство. Это не я. Но это — я.
Я втянула воздух и, не успев испугаться, просто… шагнула.
Мир качнулся.
---
Меня обдало холодом так честно, будто океан и впрямь решил заплыть в мой новый дом через каменную щель. Пахло торфом и мокрой шерстью, дым раздражал глаза, в висках гудел чужой зал — шумный, живой, слишком большой для сегодняшнего дня. Я открыла глаза — и увидела низкий потолок с балками, сажу на них, серые камни стены, свет от огня, пляшущий на лезвиях ножей у мужчин.
— Эйла! — донёсся женский голос, резкий и родной сразу. — Тебя ждут!
Меня? Эйла? Горло отозвалось не моим голосом, низким. Я села — почувствовала на себе грубую ткань, твёрдое сиденье, тяжесть пряжки на груди. Волосы — распущенные и тёплые, густые, щекочут шею. Руки — молодые, сильные, с царапинами. На запястье — не мой браслет, а тонкий кожаный ремешок с… брошь? Нет, кулон с тем же вепрем, маленьким, как секрет.
Я попыталась встать — ноги послушались, но мир пошёл волной: слишком много нового воздуха. Я ухватилась за край стола, где лежали грубые ломти хлеба, дымился суп, стояла деревянная кружка. Дерево было тёплым, жирным от времени.