— Ветер не рисует, — отозвалась она, — он пишет.
— Ты умеешь читать это письмо.
Он подошёл ближе — настолько, что на коже Эйлы ожили все шаманчики света. Запах торфа, чуть влажной кожи и железа снова сделал мир понятным. Он не касался её — просто смотрел через плечо.
— Широкая нога здесь, — он указал на место, где тропа заходила в заросли можжевельника. — Камни рыхлые, они будут обходить правее.
— А следующие — налево, — показала она. — Потому что тот куст с шипами — слишком заметен. А заметных вещей боятся даже смелые.
— Завтра там поставлю троих, — сказал он. — И ещё двоих — у воды, чуть ниже. Мы не будем хватать. Мы поздороваемся. Иногда достаточно хорошего «добрый вечер».
— И откуда в тебе столько мягкой жестокости? — прошептала она.
— От зим, — ответил он. — Зима учит: не надо бить дубину. Достаточно открыть дверь и впустить ветер.
Он смотрел на её карту, как на своё сердце. И это было странно приятно и страшно одновременно.
— Я не хочу, чтобы ты шла, — сказал он наконец. — Если начнутся вилы и костыли — мне будет мешать думать, если ты будешь там.
— А мне будет мешать думать, если я буду здесь, — парировала она. — Возьми меня в середину. Между троек. Я хорошо слышу ногами.
Он шагнул на полслова ближе — и всё-таки остановился.
— Ладно, — тихо сказал он. — Между троек. Но если что — беги к Гвен. Она умеет закрывать дверь так, как мир закрывать не умеет.
— Обещаю, — кивнула Эйла.
Они стояли молча — без страха молчали. На подоконник упал слабый лунный свет. На нём лёгким, как пылинка, качнулось серое перо. Оно пахло лесом.
---
Рассвет был не розовый — медный, как лезвие, протёртое до блеска. Тень леса лежала полосой тёмного сукна. Влажные листья скрипели под сапогом так тихо, будто боялись обидеть землю. Птицы молчали — и от этого хотелось слушать сильнее.
Первую троицу «ночных» они увидели сразу: шли слитно, не болтая, не сплевывая, не перешёптываясь. Хорошие. Третий — «между»: тот самый, с бусиной. Воротник монастырский, обувь — морская. Эйла думала: «Если бы совесть была запахом — у него она пахнула бы смолой».
— Доброе утро, — сказал Дугал, выходя как будто из воздуха, настолько ловко он подстроился под ветки. — Дорога общая. Бухта — нет.
— Море не принадлежит никому, — ответил «между» почти ласково.
— Поэтому мы его и делим поровну, — спокойно сказал Дугал. — На тех, кто ловит без клейма, и на тех, кто с клеймом. Уходите.
— Мы придём позже, — сказал «между», на миг громче. — Когда ваши бочки захотят пить больше.
— Мы утолим их жажду сами, — отрезал лэрд. — Идти.
Движение было таким тихим, что птицы даже не встрепенулись: трое исчезли в зелёной стене, и только лёгкая вибрация в воздухе осталась, как след от струны.
— Они вернутся, — сказала Эйла. — И не с пустыми руками.
— Зато теперь знают, что здесь их видят, — ответил Дугал. — Видимое реже кусает. Чаще — обслюнявливает. А слюну легче смывать.
Эйла улыбнулась — прямо в его плечо. Он не увидел, но почувствовал и едва заметно тоже улыбнулся — кожей.
---
День потёк иначе — широкими плесами. Люди в крепости делали своё: мужчины чинили изгороди, женщины резали капусту, дети носились по двору, как ласточки перед дождём. Гвен поставила в печь три чугунка разом: один — с ячменём и лисичками, второй — с бараниной, третий — с морковью в мёдовой подливе. По кухне шёл такой запах, что даже настоятель, проходя мимо, перекрестился на случай, если вдруг удастся не заглянуть.
Эйла распределяла «тихи» для воды по бочкам, как священник — свечи по подсвечникам: сюда — струю тоньше, туда — потолще, эту — на северную стену, она любит прохладу, ту — ближе к очагу, пусть слышит потрескивание торфа. Она невольно улыбалась: всё встало на места, как ладони в молитве.
Во второй половине дня пришла весть: Сорлей с мальчишками нашли у монастырского луга ещё один тайник — пустой, но с заметками на меле: «черта» и «крестик». Эйла провела пальцем по меловому следу — и вдруг почувствовала, как в ней щёлкнуло пазлом: отметки стояли не просто так. Это был «календарь» — не церковный, нет, — приливный. По этим знакам «между» знали, когда «бухта говорит да». Значит, их можно опередить. Значит, можно выбрать день, когда «да» превратится в «нет», а «нет» — в ловушку.
— Завтра, на третьей «волне», поставим людей у камня с трещиной, — сказала она Дугалу, — а сами — на низкий уступ у скалы. Они туда притираются спинами, когда тащат тяжёлое.
— Откуда ты знаешь? — спросил он, не скрывая уважения.
— Я умею помнить плечами, — ответила она. — И читать мёл.