— Хочу тебя поцеловать, — сказал он так тихо, будто признавался в любви воде. — И не буду, потому что рядом Гвен.
— Лучше не надо, — согласилась Эйла, не отводя взгляда. — Она потом неделю будет ворчать от удовольствия.
Они оба улыбнулись. Мир ощутимо посветлел.
---
К вечеру тень от башни легла длинной синей лопастью на двор — как меч, отложенный у стены. На стене висел лэрдов плед — тяжёлый, шерстяной, пахнущий дымом. Эйла хотела было принести его внутрь — и замерла: на краю, где полосы клана сходились косыми, кто-то аккуратно пришил крошечный лоскуток чужого узора — тонкую зелёную нитку, почти не различимую в общей клетке.
— Видишь? — спросила она Гвен.
— Я вижу, — хмыкнула та. — Кто-то с хорошими пальцами и дурными намерениями побывал у нашей клетки. Если бы я была перчаткой, я бы на такое обиделась.
— Это знак, — сказала Эйла. — «Мы рядом». И «мы умеем входить тихо».
— Входить — умеют, — согласилась Гвен. — Выходят зато громко. И, надеюсь, ногами вперёд.
Она отпорола лоскуток тремя движениями — быстрыми, как резка лука. Эйла сунула ниточку в свой ларчик. «Пусть лежит рядом с перьями. У всех птиц бывают гнёзда».
— Пора варить глинт… — Гвен запнулась, поправилась: — Пора греть пряный настой. Людям после ветра нужен горячий вкус.
— Я принесу душицу, — сказала Эйла. — И шепоток мяты. И чуть-чуть медовой корочки.
— Я принесу терпение, — отозвалась Гвен. — Его всегда мало.
---
Ночь уронила на траву первые крупные звёзды. В башне кто-то пробовал мелодию на волынке — осторожно, без раскачки, чтобы не разбудить тех, кто спит, и, может быть, чтобы не разбудить в самом себе то, что спит давно. Музыка шла тонкой лентой по камню, завивалась и растворялась, как пар над чашей.
Эйла стояла у бочонков — ладонь на дубовой шкуре, ухо — к тёплому дереву. Дуб отвечал ей спокойно и глубоко. Рядом бесшумно подошёл Дугал.
— Хочу, чтобы ты знала, — сказал он негромко, — я не из тех, кто берёт, если дали. Я из тех, кто просит, если любит.
— Брать умеют все, — ответила она. — Просить умеют немногие.
— Я попробую быть из немногих, — сказал он. — Но пока — просто знай: завтра я буду честен. Даже если придётся быть жестоким.
— Честная жестокость иногда и есть милость, — сказала она. — Лишь бы не перепутать.
— С тобой рядом я меньше путаю, — признался он. — И всё же — если будет шумно, беги к Гвен.
— Если будет слишком тихо, — парировала она, — беги ко мне.
Они оба рассмеялись — тихо, как смеются люди, которые научились не расплёскивать счастье.
Ветер прошёл по двору, как рука по шерсти. Бочки вздохнули. Ночь стала ещё темнее — и ещё роднее.
Завтра предстояло поставить камень на чужом пути. Сегодня — поставить точку в страхе. И эта точка была не круглой, а тёплой. Как ладонь на щеке. Как слово «буду».