— Эйла, — к столу подошла девушка с лисьими глазами и важной походкой. — Отец говорит, сегодня ты отвечаешь за погреб. Чтоб ни один кувшин не ушёл без твоего слова, слышишь? Ты же знаешь, люди из клана Максуини хитрые, как луна.
Слова я поняла — не сразу, но понялось. Понялось так, как будто внутри меня кто-то настроил скрипку — раз, два, и струна попала в тон.
— Слышу, — сказала я. Голос был низковат, но бодрый. — Погреб за мной.
— И ещё, — девушка наклонилась ближе, прошептала: — На пир прибудет сын лэрда с соседнего острова. Смотрят, значит, и на нас. Не забудь причёску, а то опять будешь как поле после шторма.
Я невольно хмыкнула. Внутри захотелось сказать что-то очень современное, вроде «серьёзно? мы тут живём у океана, который не подписал договор с плойкой для волос», но я только кивнула и машинально пригладила прядь.
Зал шумел. За дверью взревел ветер. Где-то захохотал мужчина. Скамьи скрипели, дети носились, у очага две женщины снимали с крюка котёл. Я провела ладонью по столу — шершаво, тёпло. Запахи — дым, мясо, выпечка, мокрая шерсть, соль, мёд и — слышится? — тонкая тень вереска от сушёного букетика у окна.
Я жива. Я здесь. И у меня есть имя, которого у меня не было минуту назад. Эйла.
Где-то внутри — на самом дне — тихо шевельнулась Анна. Она села рядышком, подтянула колени и сказала: «Дыши». Я вдохнула. И выдохнула.
— Ну что, Эйла, — произнесла я вслух, — погреб — твой.
Я шагнула к двери, оттуда тянуло сыростью. Ветер шевельнул волосы, за ухом что-то звякнуло. Я коснулась — серьга: простая, тяжёлая, косая грань металла, так и просится на современную подиумную коллекцию. В ладони отозвались пальцы Анны, привычные к инструментам и оттенкам. Сердце Эйлы — стукнуло в ответ.
Я распахнула низкую дверь и вышла в узкий коридор. За ним — каменная лестница вниз, темноватая, скользкая. Я шла, касаясь ладонью стены, и смеялась — тихо, некстати счастливо. Потому что это было невероятно и совершенно правильно одновременно: как запах, который ты наконец-то узнала, хотя давно уже носила его в себе.
Внизу было прохладно. Пахло дубом, влажным камнем, травами. Я провела рукой по ближайшей бочке — тёплая и живая. Прижалась ухом — и услышала то самое спокойное дыхание, из-за которого люди веками держатся за терпение и тепло.
— Привет, — сказала я бочкам. — Я Анна. Я же — Эйла. Будем знакомы.
Сверху грохнуло, кто-то крикнул: «Они пришли! Максуини у ворот!» — и зал зажил громче. Ветер хлестнул в окно. Я улыбнулась — широко, по-детски.
Шотландия дышала. И я с ней.
Я поднялась наверх, шагнула в зал — и в дверях столкнулась с ним. Высокий. Плечи как у мачты. Тёмные волосы перевязаны шнурком, на щеке тонкий шрам, совсем не портящий, а как будто утверждающий лицо, — «да, я видел шторм, но стою». Смотрит прямо. Чужой — и свой.
— Лэрд Дугал, — прошептал кто-то у меня за плечом.
Он склонил голову — чуть-чуть, без улыбки. Я ответила так же. Внутри у меня кто-то (кажется, Анна) взял карандаш и сделал пометку: «Осторожно. Высокое напряжение в сети».
— Я искал погреб, — сказал он ровно. Голос у моря бывает именно такой: в нём нет излишних украшений, но есть высота и глубина. — Говорят, за него отвечает Эйла.
— Она перед вами, — ответила я и вдруг поняла, что стою слишком близко. Шаг назад пришлось сделать не из скромности — из самообороны. Против такого взгляда надо держать дистанцию, иначе забьёт дыхание. — Пойдёмте.
Мы спустились вдвоём. Он шёл, почти не касаясь стены, как человек, привыкший к лестницам, у которых есть характер. Я — рядом, считаю вдохи и выдохи, чтобы не споткнуться о собственные мысли.
Внизу он провёл ладонью по дубовой крышке. Посмотрел на меня. Ничего не сказал. И этого было достаточно, чтобы я поняла: вот оно, место, где моя жизнь только что меня поменяла.
Я вытянула руку — остановила его жестом.
— Погодите. Она «говорит».
И правда, бочка была совсем «на краю», как ребёнок, который уже наигрался и хочет спать. Я приложила ладонь к дереву, вдохнула тёплый дуб, терпкую глубину и тень дыма — самый тонкий из оттенков, едва уловимый. И точно, как на работе, нашла тот неприметный винтик, который умею подкрутить.
— Слишком жарко было у очага, — сказала я. — Её надо повернуть к дальней стене. Дать тени и тишины. И — пожалуйста — не спорьте со мной.
Он ничего не ответил. Просто взял бочку как будто она весит как корзина вереска и переставил туда, куда я показала. Я, конечно, не выдала на лице своего изумления (прабабушки не простили бы), но внутри Анна сказала: «Ок, отметочка номер два: сила есть, мозги тоже».
Мы стояли рядом в полутьме. Вверху шумел зал. Ветер нёс соль. А я понимала — я дома. Хотя дом только что сменил столетие, стены и привычную меня.