— Спасибо, — сказал он наконец. — Эйла.
— Не за что, — ответила я. — Просто дышите правильно.
Он посмотрел пристально, как человек, который понял, что эта фраза — не пустяк. Хотел что-то сказать, но сверху крикнули: «Лэрд!» — и он поднялся быстро, как всегда поднимаются те, на кого смотрят многие.
Я задержалась на секунду. Потрогала кожаный ремешок на запястье, где висел маленький знак — не брошь, а тень броши. Вдохнула глубоко — ровно так же, как пару часов назад на чердаке.
И, выйдя в зал, поняла: мир уже дал мне имя, работу и первую встречу. Осталось разобраться с тем, что делать с сердцем. Оно у меня упрямое. Как и всё в нашем роду.
Снаружи завыл ветер. Дверь распахнулась. В зал вкатился холод — и я, не успев моргнуть, знала: моя прежняя жизнь осталась на чердаке. Рядом с сундуком, где лежит брошь с вепрем и фляжка с надписью «Дыши».
Теперь я буду дышать здесь. Вместе с этим залом, этими людьми, этими бочками, этим небом.
И — да, Анна, — сказала я себе, — нам с тобой есть чем заняться.
Глава 2.
Глава 2
Хлеб и пепел
Проснулась я от запаха дыма. Настоящего, густого, едкого — не от камина, где горит ароматный торф, а от живого очага, в котором трещит сырое дерево и капает смола. Голова гудела. Сначала я подумала, что кофе закончился и утро решило меня наказать, потом поняла — кофе здесь бы не выжил. Воздух был другой. Сырой. Полный. Как будто им можно было намазать хлеб.
Я открыла глаза. Надо мной — грубые балки, стены из дикого камня, между ними мох, чтобы не дуло. Пахнет не краской и мебелью IKEA, а овсом, дымом, шерстью и... людьми. Живыми. Настоящими. Громкими.
Повернула голову — рядом на лавке лежала одежда: льняная рубаха, плотная шерстяная юбка, поверх клетчатый плед, перехваченный серебряной застёжкой. Неудобно, тяжело, но красиво, как доспех. У ног стояли башмаки из мягкой кожи, явно не фабричные. Рядом — ведро с водой и кусок грубого мыла. Я подняла его — пахло золой и травой. Мыло, которое не видело химии, только руки.
Я что, действительно… здесь?
Сердце билось где-то в горле. Я села, попробовала дышать ровно. В груди тяжело — воздух тёплый, с привкусом золы. Я посмотрела на свои руки: тонкие, чуть загорелые, с царапинами и мозолями. Не мои. У ног — деревянный пол, местами шершавый, местами гладкий, натёртый поколениями. На стене висит тканый пояс, нож, несколько сушёных трав и пучок лука. Всё — как в фильме. Только я — без оператора, без дубля, без выхода.
Скрипнула дверь. Вошла женщина лет пятидесяти, в тёмном платье, с собранными волосами, в руках кувшин.
— Уже проснулась, — сказала она. Голос хрипловатый, но добрый. — Я уж думала, духи взяли тебя, Эйла. Лэрд велел позвать, как только очнёшься. Пир — сегодня.
Эйла. Меня зовут Эйла. Я услышала имя, и внутри что-то щёлкнуло, будто дверь открыли изнутри. Вспышка — как молния: руки в воде, блеск ножа, запах мяты, старик с бородой до груди смеётся у очага. Дед. Мой. Её.
Я осторожно встала. Ноги — послушные, но слабые. Женщина — наверняка прислуга — подала рубаху. Я натянула её, ткань колола кожу, но приятно, по-живому. Плед лёг на плечи — тяжёлый, но сразу стало теплее.
— Где я? — спросила, стараясь говорить ровно.
Она удивилась:
— В доме лэрда, где ж ещё? На острове Скай.
— В каком… году?
Женщина перекрестилась.
— Вот уж и вправду — духи тебя задели. Год, дитя, Господа нашего пятнадцатый век, сорок седьмой.
Пятнадцатый век. Шотландия. Я сглотнула. Мозг, привыкший к лабораторной точности, пытался найти логику. Её не было. Только дым, шерсть и тёплый хлеб на столе.
— Ешь, — велела женщина. — А то опять грохнешься.
Хлеб был плотный, тёмный, чуть сладковатый. На столе стояла деревянная миска с похлёбкой — я попробовала ложку. Горох, репа, немного сала, лук и... дым. Пряность времени. Я закрыла глаза. Казалось, каждое зёрнышко знает, что такое дождь.
И тут я почувствовала: я нюхаю всё. Острее, чем раньше. Мозг будто стал микроскопом запахов. Я различала, из какой травы масло, на каком дереве сушили соль, даже кто ел рядом со мной: кто работал в кузне, кто — доярка. Всё шло волнами. Слишком сильно. Я вцепилась в стол.
— Тише, — сказала женщина, положив руку на плечо. — Ничего, пройдёт. Тело-то твоё, да душа теперь упрямая.
Я кивнула. Упрямая — это про меня.
Снаружи грохнули шаги. Вошёл парень, высокий, с румянцем и копной каштановых волос.
— Матушка, лэрд зовёт! Гости прибыли, и мясо уже режут!
— Скажи, что сейчас будем, — ответила она и повернулась ко мне: