— Одевайся прилично, Эйла. Не позорь наш дом.
Наш дом.
Я подошла к маленькому зеркальцу — кусок полированного металла, но отражение в нём было ясным. Рыжие волосы, веснушки, яркие глаза цвета мха. Тело моложе, чем моё прежнее. Щёки румяные, губы чуть тронуты солью. Я посмотрела — и впервые не испугалась. Ты — не я. Но теперь я — ты.
На дворе шумел замок. Во дворе — телеги, кони, собаки. Каменные стены, мох, капель с крыш, гул голосов. Женщины в тёплых юбках таскали корзины, мужчины рубили мясо, дым от очагов поднимался столбами. Воздух был густой от жизни. Даже дети пахли хлебом и торфом.
Я шла через двор, чувствуя под ногами мокрую гальку. Холод пробирал до костей, но внутри было тепло. Всё — реальное. Не кино, не сон.
В большом зале жарко, шумно. По стенам висят щиты, копья, гобелены. На длинных столах — хлеб, мясо, вино, сыр, миски с кашей, деревянные кружки. Пахнет жиром, дымом, мёдом, потом, конями — и свободой. Люди ели, пили, смеялись.
Я стояла в дверях, пытаясь понять, кто здесь кто. На возвышении — мужчина лет сорока, борода в рыжих прядях, глаза как сталь. Рядом женщина — хрупкая, с тяжёлым взглядом. Лэрд и леди. А рядом с ними — он.
Высокий, широкоплечий, в клетчатом пледе, волосы тёмные, глаза синие, как небо перед бурей. Тот, кого я видела вчера в подвале. Тот, кто переставил бочку.
Он заметил меня. Улыбнулся краем губ — еле-еле, но взгляд был узнающий. Я едва не попятилась. Всё в нём было… настоящее. Не как у людей XXI века, где улыбка — это вежливость. Здесь — вызов, уверенность и тень любопытства.
— Эйла! — позвала хозяйка. — Подойди!
Я подошла, чувствуя себя школьницей на линейке.
— Вот, — сказала она, — моя племянница. Сегодня будет помогать у стола. Умелая девка.
Лэрд кивнул.
— Пусть глаз да глаз за гостями. Максуини опять приехали. Их язык — как уголь, снаружи чёрный, внутри горячий.
Я опустила голову, пряча улыбку. Чёрный снаружи, горячий внутри — достойная характеристика любого мужчины.
Рядом разлили похлёбку, запах ударил в нос — жареное мясо, перец, лавр, капля вина. Я не выдержала, вдохнула глубже — и вдруг ощутила ноту, тонкую, как игла: прелый хлеб. Слегка кислый, значит, тесто старое. А значит — пекарь халтурит.
Чёрт, у меня профессиональное обоняние и в XV веке.
Я поставила миску на стол, заговорили гости. Кто-то из мужчин засмеялся, кто-то чокнулся кружкой. Музыкант начал играть — волынка, бубен, ритм. И этот ритм вошёл в тело. Всё здесь двигалось в унисон — люди, огонь, музыка, даже дым.
Я вдруг поняла, что улыбаюсь. По-настоящему. Это всё — живое. Настоящее. Без фильтров, без шума, без лишних слов.
— Эйла! — кто-то позвал с кухни. — Помоги с тестом!
Я побежала туда. Кухня — низкая, тёплая, с каменным очагом и медными котлами. Женщины месили тесто, крутили мясо, нарезали лук. В углу — корзина с мятой, шалфеем, зверобоем.
— Руками, — крикнула пожилая кухарка. — Не бойся, мука любит тепло.
Я сунула руки в миску. Тесто липло, но пахло так… богато. Пшеница, мёд, соль, дым. Я не могла удержаться — добавила щепоть мяты. Женщины хором ахнули.
— Что ты творишь?!
— Попробуйте, — сказала я. — Мята уберёт горечь.
Они попробовали. И замолчали. Потом одна сказала:
— Так вкуснее.
— Так и запишем, — хмыкнула другая.
Я засмеялась. Внутри щёлкнуло — будто кто-то сказал: «Теперь ты своя».
К вечеру я устала. Руки болели, голова гудела, глаза горели от дыма. Но я чувствовала себя живой, как никогда.
Когда пир закончился, я вышла на двор. Ветер утих. Небо чистое, звёзды яркие, как лампочки в родном доме. Я подняла лицо — воздух пах морем, солью, травами.
Ты дома, — прошептал ветер.
И я ответила:
— Я помню, как дышать.
Из окна большого зала слышались голоса, смех. А где-то там, внутри, я знала, что он — лэрд Дугал — снова смотрит в мою сторону.
И впервые мне стало не страшно, а интересно.
Что, если именно здесь я наконец найду вкус, который искала всю жизнь?
Утро пересыпалось в день, как мука через пальцы. Чем дальше я ходила по дому, тем отчётливее понимала: здесь всё устроено не хуже лаборатории — просто приборы другие. Вместо термометра — ладонь, вместо таймера — песня, которую певучая повариха выводит, помешивая котёл, и по высоте голоса угадывает, когда снимать с огня.
Меня отправили к ручью. В ведре плескалась ледяная вода, от которой сводило запястья, а на плоских камнях уже лежали мокрые полотнища. Женщины тёрли их щёлоком и золой, отбивали деревянными колотушками так ритмично, что хотелось подстроиться — тук-тук, тук-тук, словно барабан. Пахло стиркой и бурой травой. Я присела, опустила руки — и ахнула: в воде слышались звуки. Не музыка — слои. Каменная свежесть, железинка от родника, горечь вереска с торфяных болот, сладость прошлогодних листьев. Мир пах по нотам.