— Холодно, — улыбнулась девушка с тёмной косой, протягивая мне тёплый валяный платок. — Набрось. Я — Мэйри. Ты — Эйла, верно? Славно ты вчера тесто «зачаровала». Хозяйка только и делает, что кряхтит, а сама слопала два куска.
— «Зачаровала» — слишком щедро, — ответила я. — Просто мята дружит с дымом.
— Здесь все с дымом дружат, — хмыкнула Мэйри. — Иначе не согреешься.
Вода пробрала до костей. Мы полощем ткань, раскладываем на кустах, и я вдруг ловлю себя на мысли: эти руки — помнят. Они знают, как выгнуть пальцы, как держать камень, когда его шершавость не ранит, а помогает. Я — дома и не дома одновременно.
Назад шли вдоль загонов. Овцы — пушистые, мокрые, с мягкими глазищами. Пастушья собака пружинит, как тетива, едва слышно покрикивая. Соль на ветру щиплет губы. С дальнего уступа тянет морем — свежо, щедро, чисто. Я вдохнула — и вдруг запахнуло бочками. Мокрое дерево, смола, жар, что сидит в волокнах. Дворовой сарай распахнут — внутри темно, но я вижу, как на наклонной решётке, над круглым очагом, сушится пророщенный ячмень. Над ним вьётся тонкий синеватый дым.
Солод. Слово будто само пришло. На острове умеют из ячменя делать не только кашу — из него рождают согревающий настой. Зерно здесь «поют» торфом — вот откуда эта копчёная нота, этот медный отблеск в запахе. И, конечно, обожжённые изнутри бочки. Я не искала — просто нос сам нашёл путь.
— Эйла! — позвал грубоватый голос. — Прочь из сушилки, разгорячишься — голова закружится.
Я обернулась. На пороге стоял рыжебородый мужчина в полотняной рубахе и кожаном переднике. Лицо обветренное, упрямое, глаза — насмешливые, но тёплые.
— Я только глянула, — сказала честно. — Пахнет… вереском и мёдом.
— А ты носом не зазнавайся, — ухмыльнулся. — Носом в нашем деле все сильные. Сначала нос, потом рука, потом терпение. Я — Сорлей, слуга лэрда по хозяйству. Если замёрзнешь — стучись в кузню. Там жарко, все согреваются.
— Спасибо, Сорлей.
— И ещё, — добавил он, понизив голос. — Лэрд велел присмотреть за тобой. Говорит, глаза у тебя… слушающие. Ты с осторожностью их открывай, слышишь?
«Слушающие глаза». Забавно. Но предупреждение я спрятала в карман души: здесь взгляд многое значит и может стоить очень дорого.
---
После полудня в дом приехала знахарка. Её звали Мо́раг. Невысокая, сухая, в плаще из серого сукна, с корзиной трав и связкой маленьких деревянных ложечек, каждая со своим запахом. Мы встретились у очага, где она рассматривала мои руки.
— Руки хорошие, — сказала, — умные. Но упрямые. Упрямые руки легко ломают себя. Слушай огонь. Он старше тебя.
— Я… слушаю, — ответила почти шёпотом.
Мораг усмехнулась, вытащила из корзины пучок — тимьян, вереск, полынь — и насыпала щепоть на тёплый камень. Дом заполнен терпким, чистым ароматом.
— Кашляешь ночью — вереск, бредишь — полынь, боишься — тимьян, — перечислила. — Бояться можно, только недолго. Тут ветер съест страх и не заметит.
— Спасибо.
Она кивнула на каменную чашу у очага:
— Видишь черноту на стенках? Это знак хорошей тяги. А значит, хлеб выйдет ровный. У вас хлеб — первый судья в доме. Если пахнет правильно — всё правильно.
Сказав, она подняла взгляд на приоткрытую дверь. Там в темноте застыл силуэт — высокий, плечистый. Лэрд. Дугал стоял в пол-оборота, словно случайно задержался. Но его «случайно» было слишком точным.
Мораг кивнула ему. Он кивнул в ответ — и исчез, как ветер за углом.
— Глаза у него тоже слушающие, — заметила знахарка просто. — Осторожней с ним, девочка.
Я промолчала. Что можно ответить, когда внутри от этого человека становится теплее, чем у очага?
---
К вечеру меня поставили резать репу. Задача несмертельная, но в моём исполнении — с риском для пальцев: нож короткий, широкий, тяжёлый. Я быстро приспособилась, но мысли всё равно уплывали то в сушилку, то в зал, то… к нему. Сорлей подмигнул, молча поставил рядом плоский камень: на нём легче шинковать. И действительно — лезвие пошло мягче, тоньше, ровнее. Любая кухня — это физика, химия и характер.
— Эйла, — позвала тётка-хозяйка, появляясь в дверях. — После трапезы зайдёшь в кладовую. Надо перебрать травы и зерно. И… — она чуть запнулась, — принеси мою серебряную застёжку. Ту, что с узлом клана. Сегодня гости — хочу выглядеть как следует.
Я кивнула. Серебряная застёжка. Узел клана. Почему-то слово «узел» отозвалось в груди тянущейся ниточкой — будто моя брошь в сундуке вчера «узнала» сестру.