По всей видимости, мне больше не удастся побыть с ним наедине. У меня не будет возможности ощутить тепло его тела рядом с моим.
Ну ладно. Глубокий вдох, и вернемся к костюму. На голове у него старинная черная шляпа. Она называется котелок — такая маленькая, с круглым верхом. Он пытается как можно ниже надвинуть ее на глаза, но его голова слишком велика для нее, и шляпа сидит на ней набекрень.
Знаю, он смущен. С моей стороны некрасиво смеяться, и я из последних сил пытаюсь остановиться. Главное, не смотреть на Грету, потому что стоит нам встретиться взглядами, как я снова заливаюсь смехом. Наконец ко мне возвращается дар речи.
— Так не пойдет. У тебя дурацкий вид. Тебе придется снова влезть в полицейский костюм.
Бен уныло смотрит на свой новый наряд.
— Но ведь они в любую секунду догадаются, что это был я.
— Бен, если тебя пристрелят и снимок твоего мертвого тела попадет в газеты… Сомневаюсь, что ты будешь гордиться своим костюмом! — и мы с Гретой вновь начинаем смеяться.
— Ладно. Уговорила. — Он сокрушенно вздыхает. — Отвернитесь, дамы.
Грета отворачивается, но я, выгнув бровь, улыбаюсь ему. Он краснеет и стыдливо смотрит себе под ноги. Это так мило.
— Ты тоже, пожалуйста, — говорит он. — Давай отвернись.
Я насмешливо фыркаю, однако выполняю его просьбу и медленно отворачиваюсь. Правда, не могу устоять перед соблазном и разок оборачиваюсь через плечо.
— Хошико! Я серьезно. Отвернись!
Я жду, когда он переоденется, и невольно улыбаюсь. Но не потому, что в этом костюме у него был такой дурацкий вид, и не от мысли о том, как бы он выглядел в той пачке. А оттого, что он здесь, со мной. Оттого, что он пришел, чтобы спасти меня. И что бы ни случилось с нами, останемся мы живы или умрем, по крайней мере, на пару дней мы нашли друг друга.
Бен
Я кое-как стаскиваю узкие брюки и как можно быстрее снова надеваю полицейскую форму.
— Ладно, теперь можете смотреть. — Они оборачиваются. Я отвечаю им улыбкой: — Похоже, женская одежда — это не мое.
Только сейчас я замечаю их костюмы: узкие черные гимнастические трико и легинсы.
Хошико сидит на полу, положив ноги на ящик. Сейчас сценическое имя подходит ей как никогда; у нее огромные темные глаза, блестящие волосы отражают свет моего фонарика.
Я продолжаю освещать ее, и она смотрит на меня. Затем я замечаю ее ноги.
Повязки стали серыми от грязи, они обтрепались, кое-где порвались и не закрывают ее ожогов. Те выглядывают из дыр — жутко красные, влажные и липкие.
— Бог мой! Твои ноги!
Она торопливо убирает их под себя.
— С ними все в порядке. Все не так плохо, как кажется.
— Мне казалось, Амина обещала, что с ними все будет в порядке?
— Знаю. — Она смотрит на меня. — Это если бы я не напрягала их. Вряд ли она предполагала, что я буду убегать от полиции и ползать по бесконечным грязным туннелям.
Она пытается улыбнуться.
— Вообще-то, они не так уж сильно болят.
Я знаю, что она лжет. Я смотрю на Грету: в ее глазах, как и в моих, читается тревога. Однако Хошико наотрез отказывается говорить на эту тему.
— Прекратите. Ты сказал, нам нужно торопиться. Что теперь?
Моя рация как будто тоже хочет это знать, потому что она внезапно оживает:
— Двенадцатый? Двенадцатый? Двенадцатый? Что-то здесь не так. Похоже, они его убили. Убит офицер полиции. Еще один! Всем немедленно на чердак! Быстро!
Все понятно. У нас есть лишь один выход: если все они полезут наверх, значит, нам нужно спускаться вниз. Прямо сейчас. Назад, туда, где все началось. В самое сердце цирка.
Хошико
План, если это можно так назвать, состоит в том, чтобы выключить фонарик, открыть люк, спуститься по канатам на арену и покинуть цирк через пожарный выход. Как только мы окажемся на улице, то сразу бросимся бежать, хотя ни один из нас даже не представляет, куда именно.