— Вот, держи, — говорит она раненому артисту и продолжает прием. После него к ней за медицинской помощью приходят еще пять человек. Она же как будто не замечает меня.
Хошико
После репетиции нам дается «час отдыха». Это звучит как насмешка. На самом деле мы тратим это время на скудный ужин и холодный общий душ — кабинка для мужчин и кабинка для женщин. Остается лишь несколько минут на отдых до начала вечернего представления.
Но сегодня никакого ужина не предвидится — Сильвио не забыл про наказание. Все что есть в столовой — это ведра мутной тепловатой воды. Мы должны подходить к ним и почти окунать туда лица, лакая непонятную жидкость, словно животные. Впрочем, для Чистых мы и есть животные.
Обычно это единственный час за весь день, когда мы можем обменяться парой шуток, что хоть как-то скрашивает нашу жизнь. Но только не сегодня, когда повсюду поселились горе и ужас. Они прочертили на наших лицах морщины, укутали в свои плотные саваны.
Три смерти всего за два дня. Это редкость даже для цирка. Мне невыносимо слышать перешептывания об ужасных событиях, и вместо того, чтобы, как обычно, сидеть в бараке, я осталась рядом с лазаретом и жду, когда меня вызовет Амина.
Бена могут обнаружить в любую минуту. Интересно, что с ним тогда сделают? Позовут охрану? Включат сирену? Странно, но ничего не происходит. Я всматриваюсь в лица артистов, которые выходят от Амины. Судя по их выражению, никто не обнаружил под кроватью незваного гостя.
Наконец наступает моя очередь. Я стучусь в дверь и вхожу, не дожидаясь ответа. Его нигде не видно. Наверно, он все еще прячется.
Амина застыла в углу комнаты. Руки сложены на груди, брови вопросительно выгнуты.
— Как я понимаю, — спокойно говорит она, — ты хочешь мне рассказать, что здесь происходит.
Я не знаю, с чего начать, и судорожно подыскиваю слова, когда она неожиданно произносит:
— Не бойся, я помогу тебе. Готова поспорить, что это как-то связано с мальчишкой, который прячется под кроватью.
Несколько секунд молчания. И из-под кровати появляются кроссовки, ноги, туловище и наконец голова.
Господи, какой же он грязный! Пыль на одежде и коже. Крошечные пылинки повисли даже у него на ресницах. И тем не менее с первого взгляда видно, что он — пришелец из другого мира. Здоровый румянец на щеках, хорошая гладкая кожа. У полуголодных Отбросов такой никогда не бывает. Волнистые светлые волосы, мягкие и блестящие. Я невольно замечаю под футболкой крепкое, мускулистое тело. В общем, с первого взгляда понятно, кто он такой.
— О боже, Хошико. Да это же Чистый!
Мы втроем стоим кружком и смотрим друг на друга. Я чувствую себя нашкодившим ребенком, которого застукала мама.
Он начинает первым:
— Простите. Это полностью моя вина. Она не сделала ничего плохого. Я сам забрался сюда. Понятия не имею, каким местом я думал. Мало того, что влип сам, так еще доставил вам кучу неприятностей. Я не хотел, чтобы кто-то умирал. Умоляю вас, поверьте мне, она ни в чем не виновата. Я сделаю все, что от меня требуется. Все, что угодно, только не трогайте ее, прошу вас. Скажите, что вы обе нашли меня.
Амина не закричала, не подняла панику. Она лишь вздохнула.
— Давай начнем с самого начала. Кто ты такой? Как ты попал сюда? Только ничего не скрывай. Любая деталь может быть важна.
И он рассказал нам свою историю. Признался, что его зовут Бен и что раньше он не делал ничего подобного. Вспомнил, как увидел меня первый раз. Как сбежал, поддавшись минутному порыву. Говорит, что ему стыдно. Стыдно быть Чистым. Стыдно смотреть наши представления. Стыдно за свою семью.
— И поделом! — бросила я ему. — Вы считаете нас отбросами общества. Но отбросы — это вы, все до единого!
— Тихо, Хоши! — цыкает на меня Амина. Она — воплощение спокойствия. — Угомонись. Да, он совершил глупость, однако из благородных побуждений. Что ему оставалось делать? Сидеть дома и наблюдать за зверствами? Кстати, у меня для вас обоих новость. Ты не первый Чистый, который переступил черту, и наверняка не последний. Сейчас мы должны придумать, что нам делать дальше.
— Если бы только это! — Он уставился в пол, и его кожа стала бледно-зеленой. — Моя мать… она вроде как знаменитость.
— И как ее зовут?
Несколько секунд он молчал, а затем, все так же глядя в пол, прошептал: