«Печень, легкие, сердце. Славянин. 20/3/2045». Я в ужасе бросаю пакет. Он с глухим шлепком падает на другие.
Я делаю глубокий вдох и заставляю себя взять пакет из другой секции морозильника. «Почки. Южная Азия. 16/2/2045», гласит этикетка. Я вздрагиваю и осторожно кладу его на прежнее место. И просто смотрю на остальные пакеты. Я не могу заставить себя взять в руки еще хотя бы один. Только в одной камере их, должно быть, не меньше пятидесяти.
Захлопываю крышку.
Я больше не хочу это видеть. Не хочу идти дальше, но я должна. Я должна знать, что еще здесь есть, в этом темном брюхе цирка.
На следующей морозилке другая надпись. «Корм для животных/Отбросов: мышечная масса».
Рядом с ней я долго не задерживаюсь. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что представляет собой содержимое. Все те же прозрачные пакеты, туго набитые кубиками рубленого мяса.
Весь этот ряд состоит из таких морозильников. Я пересчитываю их. Десять.
Десять камер, набитых мясом для животных, набитых мясом для нас. Кровавая пища. Откуда она взялась? Мой мозг криком отвечает мне. Я отключаю его. Делаю вдох, с трудом, но все же. Иду дальше вдоль длинного коридора. Оказавшись в конце, поворачиваю и шагаю вдоль второго ряда.
Здесь нет морозильников, только полки, уставленные банками. Банками, в которых что-то плавает. Я не хочу смотреть, но должна.
Осторожно поднимаю первую. Этикетка на ней совершенно не нужна. Плавая в растворе уксуса, на меня смотрят десятки глазных яблок.
Я роняю банку на пол, ее содержимое выплескивается мне на ноги. Часть глазных яблок рассыпается под прилавки, но большая из них остается лежать под ногами, глядя на меня скользкой обвиняющей кучей. Я шепчу слова извинения и перешагиваю через них.
На полках стоит еще много банок, по меньшей мере штук двадцать. Полные глазных яблок. Отрубленных пальцев, навсегда отделенных от рук. Длинных отрезанных языков.
Интересно, что со всем этим делают?
Здесь также есть коробки. Я снимаю одну из них с надписью «Костный материал». Когда я беру ее в руки, она гремит. Открываю крышку. Там куча зубов. Крупных, коричневых, гнилых. Крошечных, белых, молочных. Я захлопываю крышку.
Дальше идет новая секция. Массивные горизонтальные шкафы-ячейки тянутся по обеим сторонам прохода. Я пытаюсь открыть один такой шкаф.
Увы, похоже, для этого требуется немалая сила. В конце концов дверца резко открывается, чуть не сбив с ног.
На меня щерятся десятки человеческих черепов.
Кто они? Знала ли их я?
Наверняка знала.
Я думаю о моих друзьях, которых потеряла здесь за эти годы. Петра. Микаэла. Андрэ. Пол. Радж. Передо мной проплывают десятки лиц. Неужели это то, что осталось от них?
В соседнем проходе висят мешки. На одном надпись — «каштановые». На другом — «черные». На третьем — «светлые». Сняв первый, я тяну за шнурки, чтобы открыть его, после чего осторожно запускаю в него руку. Мои пальцы тотчас касаются чего-то, похожего на большое мягкое гнездо. Я в ужасе отдергиваю руку. Волосы. Мешок полон волос. Зачем? Для чего это?
В последнем проходе над полками красуется большая пластмассовая табличка; такие же есть с обеих сторон. Надпись на ней сделана жирными черными заглавными буквами на красном фоне.
На верхней полке что-то есть, но, увы, слишком высоко. Мне не видно, что это. Я хватаю из угла стремянку и залезаю наверх. Там огромная банка. Я придвигаю ее к себе.
В жидкости плавает отрубленная голова.
Этикетка гласит: «Насильственная смерть. Не при исполнении номера. Ориентировочная стоимость: 45–50 тыс.».
Следующая сфера больше. В нее сумели запихнуть целое тело. Стоило мне увидеть рваные раны, как я тотчас понимаю, кто это. Это Сара: партнерша Эммануила. «Для аукциона, — гласит этикетка. — Смерть во время исполнения номера. Текущая ставка: 300 тыс.».
Рядом с ней другой резервуар. В нем плавают два тела. Им хватает места, потому что от них мало что осталось. Астрид и Луна, вернее, их части.
Их тела — два красных обрубка. По какой-то причине акулы пощадили их лица, и они остались нетронутыми. Они разместились рядом, даже после смерти зеркально отражая друг друга. Так они начали жизнь, бок о бок, плавая в жидкости материнского чрева. Так и закончили, погрузившись в воду, когда акулы рвали их на куски.