Если Кин не видел Виэру в зале – он впадал в отчаяние, сердце его стучало, как нож по жестянке – глухим и резким звуком, пульс пробивался в виски и колошматил адреналином по нервам. Он всегда был одет в маску – а это тоже имело значение – значит, лицом не выразить обуревающие тебя чувства. Как у слепого обостряется обоняние и слух – так и у актера взрыв эмоций взвивается вверх энергетической пружиной, отскакивая то от потолка, то от пола. Тогда под раздачу попадали зрители или коллеги. И грома музыки не хватало, чтобы заглушить его крик «Сука!» под куполом, обращенный к бывшей возлюбленной, до которой, по сюжету, он должен допрыгнуть в очередной сцене.
Но роль обрекала на вечную недостижимость желания, и тогда надо было вмиг успокоиться, смириться со своим поражением, то есть уравновесить баланс, и упасть без сил на растянутую сетку… А Ее всё нет, никто не стоит наверху, на левой лестнице в проходе… И тогда уже в следующей сцене надо поведать о своем страстном желании – приходи!
«Ты всё равно придешь! Ведь если я сделаю что-то немыслимое, тебе тут же расскажут об этом в антракте. Не то чтобы специально расскажут: ведь мы одно целое, а значит, мы в одном информационном пространстве, и значит, ты узнаешь, что я хотел сказать… Даже если ты не пройдешь мимо кулис и не появишься в фойе, тебе станет известно о моих страданиях. Потому что всё, что я сделаю, будут тут же обсуждать, и мой посланник – поняв без особых просьб – найдет способ сообщить тебе новость. Однажды это будет возмущение старушки-контролерши, взмахами рук отгоняющей страх за меня от себя – к тебе. Или смех актрисы, вспоминающей, что минуту назад я сжал ее в танце сильнее обычного. Или жалобы звукооператора на то, что по ходу затяжного кульбита я зацепил провод и отрубил колонку. Или просто многозначительные переглядывания униформистов, которыми они встретили тебя, опоздавшей на мой номер…
Да, вот так трещат по швам мои кожаные одеяния! Слышишь? Так стучат мои ставшие металлическими ноги! Да, вот оно, дребезжит высоко вздернутое над манежем кольцо… Если ты не придешь, я могу рухнуть с этих заоблачных высот из-под самого купола – и Шоу не простит тебе этого…»
И услышав долетавшие до нее мольбы, она приходила, всякий раз приходила. Ей казалось – за тем, чтоб наблюдать пантомимы и клоунады, которые будоражили, бодрили, заводили её. А на самом деле – чтобы исполнить его команду: быть здесь. «Чтоб я видел твое лицо – всего лишь бледное пятно в обрамлении копны медных волос. Чтоб чувствовать тебя на расстоянии пятидесяти метров, по диагонали, на двух концах рассекающей манеж биссектрисы. И выполнить непреодолимое – осуществить нашу связь. Взять тебя…
Мы все давно уже поняли, что ты – и Лего… Что он всё сделал, чтобы вернуть тебя: создал Шоу, нашел всех нас, долгие четыре года учил и тренировал, отрабатывая каждый трюк – чтоб однажды именно Ты пришла и увидела. Да, я понимаю Лего – потому что и мне хочется видеть, как горят Твои глаза, как Ты трепещешь от внутреннего восторга, как Ты готова вознестись под купол вместе с нами – не туда, куда можно долететь материально, а на самый пик сердечного луча, где и находится Вечное Блаженство…»
…Лего был первым, кто заметил их магнетическую связь. Хотя и не последним. Конечно, он не подал вида. Просто стал подыгрывать, по-мужски солидаризовался с Кином в борьбе за ее сердце. Ведь он его любил – как любил всех своих мальчиков. Не той любовью, в которой его проще всего заподозрить, учитывая круг общения и образ жизни. Кин для него был всем: без Кина Шоу не было бы. Держа его в ежовых рукавицах, он при этом позволял Кину всё, и сам делал всё возможное, чтобы пребывание в Шоу было для того максимально комфортным: отдельная квартира и лучший номер в отеле, дорогие подарки и самая высокая зарплата, длительный отпуск и возможность сниматься в сериалах.
Всё это, меж тем, ничего не значило для Кина: он был адреналиновый наркоман. Как альпинист покоряет вершину за вершиной, взбираясь всё выше и выше в разреженном воздухе, рвя легкие, кожу и сухожилия, так и Кин переходил от одной опасности к другой, забирая всё больше и больше риска. Когда это начинало походить на сумасшествие, Лего его останавливал и запрещал делать новый трюк.
Но заподозрить Кина в наркомании – пусть и столь редкой, как адреналиновая зависимость, – будет не всей правдой. Или даже будет неправдой. Его, как всякого настоящего мужчину, увлекал сам процесс покорения, само завоевание, мужество, которого так мало осталось на этой земле, выражавшееся в том, чтобы доказать самому себе – ты это сделал. Таково было его предназначение.